Прошло три недели.
Три недели с тех пор, как пол библиотеки раскололся и из трещин хлынул красный свет. Три недели с тех пор, как мадам Веспер перестала улыбаться. Три недели с тех пор, как Элиана Ветвь-Ивы стояла на коленях среди обломков и держала в руках книгу, которая переписывала сама себя.
Три недели. Но иногда ей казалось, что прошла целая жизнь. А иногда — что не прошло ничего. Что она всё ещё стоит там, в темноте подземелья, и Первая Магиня спрашивает её: «Ты готова отдать свою самую дорогую память?»
И она снова говорит «да».
И снова теряет что-то, чего не может вспомнить.
Элиана сидела на подоконнике в общежитии, поджав ноги. За окном был рассвет. Серый, холодный, настоящий — точно такой же, как в то утро, когда всё закончилось. Или началось.
Она смотрела на свои руки. Обычные руки зайчихи. Тонкие пальцы, мягкая серая шерсть, маленькие мозоли от пера и лопатки. Ничего особенного. Ничего, что выдавало бы в ней человека, который спустился в сердце Первого Сада и вернулся обратно.
Я спасла их, подумала она. Я отдала память и спасла всех.
Это была правда. Она знала это так же точно, как знала, что её зовут Элиана, что она из рода Лопари, что её сестру зовут Лира.
Но было кое-что, чего она не знала.
Внутри неё была пустота. Не та Пустота, с которой они боролись, — не тёмная, не холодная, не голодная. Эта пустота была другой. Тихой. Тёплой, как выстывшая зола. Она занимала место где-то за грудиной, там, где раньше жило что-то важное.
Элиана знала, что это была память о матери. Ей говорили об этом — Лира, Кайрен, мастер Торн. Они рассказывали ей о женщине-зайчихе с карими глазами, которая пела колыбельные и плела венки из клевера. Элиана кивала и слушала, и эти слова ложились в её разум, как чужие вещи в чужой ящик.
Она не чувствовала ничего.
Ни тоски. Ни горя. Ни даже облегчения.
Просто пустота. Тихая, аккуратная, как дырка в ткани, вырезанная очень острыми ножницами.
Это нормально, думала она. Это цена. Я знала, на что иду.
Но по ночам, когда общежитие засыпало и в коридорах стихали шаги, Элиана иногда просыпалась от странного ощущения. Ей казалось, что она слышит чей-то голос. Женский, мягкий, напевающий что-то без слов. Она лежала в темноте, прислушиваясь, и сердце её сжималось от тоски такой острой, что перехватывало дыхание.
А потом она вспоминала, что не помнит.
И тоска уходила, сменяясь той самой тихой пустотой.
И это было хуже всего.
Академия менялась.
Элиана заметила это не сразу. В первые дни после битвы все были заняты: лечили раненых, восстанавливали разрушенные стены библиотеки, хоронили тех, кого не успели спасти. Брана похоронили под старым дубом во дворе — там, где его корни уходили глубже всего. Лира плакала. Кайрен стоял молча, и его кулаки тлели так, что трава под ногами чернела.
