Курган стоял за станицей с тех пор, как стоит степь.
Так говорил дед. Он вообще много чего говорил про курган, особенно в последний год, когда почти перестал выходить из хаты и целыми днями сидел у окна, глядя в ту сторону, где за огородами и балкой поднимался из земли тёмный горб. Курганная и получила своё имя от него — не наоборот. Сперва был курган, потом пришли казаки, потом выросли хаты, а курган всё стоял и смотрел на них, как старый пёс смотрит на щенков: устало и с подозрением.
Деда схоронили месяц назад. Курган остался.
— Пошёл! — крикнул Степан и хлопнул в ладоши.
Матвей сорвался с места и побежал вверх по склону. Ноги вязли в мокрой траве, кроссовки скользили, но он упрямо лез, низко пригибаясь и работая руками, как учили. Склон был крутой, метров сорок до вершины, и на последней трети у любого начинали гореть лёгкие.
Степан стоял внизу с секундомером в руке. Высокий, широкоплечий, в старой спортивной куртке районной сборной. Двадцать два года, лучший нападающий в округе, и тренер детской команды, потому что больше тренировать в Курганной было некому. Он не бегал вместе с братом. Он смотрел.
Смотреть он умел. На поле Степан всегда видел игру чуть раньше остальных: куда уйдёт мяч, кто откроется, откуда прилетит. Тренеры называли это чутьём. Дед называл по-другому, но Степан тогда не прислушивался.
— Двадцать восемь! — крикнул он, когда Матвей коснулся рукой каменной плиты на вершине. — Медленно. Вниз, и ещё раз.
Матвей сбежал обратно, упёрся руками в колени и сплюнул.
— Ты сам попробуй, — выдохнул он.
— Я свои подъёмы отбегал, когда ты ещё в машинки играл. Через две недели турнир в Краснодаре. Хочешь, чтобы тебя в первом раунде положили?
— Меня никто не положит.
— Вот и докажи. Пошёл.
Матвею было шестнадцать, и он был уверен, что знает о себе всё. Что он сильнее, чем думает брат. Что боль — это просто сигнал, на который можно не обращать внимания. Что он уже взрослый. Всё это было правдой лишь отчасти, но объяснить это шестнадцатилетнему не смог бы никто — ни брат, ни мать, ни даже дед, пока был жив.
Он побежал снова.
* * *
Гроза пришла со стороны Кубани, как приходят все грозы в этих местах: сначала ветер, потом тишина, потом небо над степью наливается свинцом так быстро, что не успеваешь заметить, когда день стал вечером.
На восьмом подъёме упали первые капли. Крупные, тяжёлые, они били по траве, как дробь. На девятом хлынул ливень. Не дождь — стена воды, через которую не было видно ни станицы, ни дороги, ни даже подножия кургана.
