Сомниум напоминал испорченную матрицу: грязная взвесь индиго и ядовитого пурпура, сквозь которую облака, давили на город, как бетонная плита. На «Морфей-Экчейндж» всё имело цену, но истинным золотом была чужая боль. Стеклянная ампула с кошмаром в витрине черного рынка ценилась больше жизни человека. В глубине пульсировал дым — вязкий, угольно-черный, изрезанный багровыми венами. Кошмар класса «Бета». Достаточно, чтобы выкупить три месяца жизни или год качественной амнезии, чтобы забыть, как пахнет горелый пластик в трущобах.
Лира смотрела сквозь стекло, но не видела товара. Её радужка, модифицированная в подпольных клиниках, вибрировала, сбрасывая слои реальности. Она видела мир как каскад сырых данных: тепловой след охранника системы безопасности, резонансную частоту нейро-замков в потолке, пульс торговца, который бился в ритме отчаяния. Цифры были единственной валютой, которой можно доверять. В Сомниуме сны были ресурсом. Бедняки продавали остатки своего подсознания за гроши, превращаясь в оболочки, в то время как элита покупала яркие, животные ужасы, чтобы почувствовать себя живыми в стерильных небоскребах.
Лира была «Жницей». «Нулевой». Её сознание хирургически вычистили еще в детстве, оставив после себя лишь стерильный вакуум — идеальный инструмент для кражи чужих кошмаров. Пустота была её броней. Она не болела чужим горем, не впитывала фантомные боли. Она просто забирала данные и исчезала. Но сегодня правила изменились.
Заказ лежал в центре архива санатория «Элизиум». Код — «Омега». Легенды гласили, что это не просто архивный лот. Это была биологическая трещина в самой ткани реальности. Тот, кто коснется «Омеги», перестанет существовать. Лира не верила в мистику, она верила в математику, но её шрам-резонатор — тонкая линия на предплечье — в эту секунду отозвался сбивчивым, болезненным ритмом. Он бился, словно сердце, которое пыталось вспомнить, что значит чувствовать страх, но забыло, как это делается.
Она натянула нейро-шлем. Кожа, плотно облегала лицо. В отражении неона её собственные глаза казались чужими — бездонными зеркалами, за которыми не было ничего. Совершенная пустота. Но в глубине этого вакуума, под слоями хирургического забвения, нечто пошевелилось. Что-то, что ждало своего часа десятилетиями.
Щелчок интерфейса разорвал гул города, заменив его ледяным статическим шепотом. Перед глазами развернулась трехмерная схема: пульсирующие вены вентиляционных шахт, смертоносные контуры охранных полей. В самом сердце этой геометрии медленно пульсировала точка, поглощающая весь свет вокруг. «Омега».
