Я перестал считать дни. Моё восьмилетнее тело, сына старосты, тащили на спинах те, кто ещё мог волочить закованные в кандалы ноги.
Возможно, из жалости. Или из клятвы роду. Они не дали мне сгинуть у той ямы, полной тёплой болотной жижи. А может, всё решило моё требование.
Я просто попросил у караванщика воды. Обычной воды. Для тех, кто оказался слаб и дал сковать себя цепью.
Со мной не стали церемониться. Не взглянули на возраст. Ятаган конного надзирателя лёгким взмахом распорол льняную рубаху и плоть под ней. Боль была такой острой и чистой, что я на миг онемел, увидев мир в белых вспышках.
— Заморыш, знай своё место, — голос надзирателя был спокоен, как скрип телеги. — Воды дадут, когда скажет караван-баша. С его милости. А сейчас — сдохни. Или заткнись.
Я не смог встать. Старшие — те, кто ещё помнил лицо моего отца — кое-как перевязали рану, упросив надзирателя прижечь раскалённым железом самое глубокое место. Я не закричал. Сжал зубы так, что щёлкали челюсти.
— Он не жилец, — сказал один из них, не глядя мне в глаза. — Оставьте его волкам. Сытый зверь — не голодный. Стая не тронет караван.
Но небо, видимо, решило иначе. Меня, упрямого, как муравей, понесли. Те, кто не смог защитить наш острог, теперь спасали сына старосты.
Из детей выжил только я. Лада, моя названая невеста, на третий день пути уснула на ходу и не проснулась. Я нёс её лёгкое тельце через дороги, заваленные пеплом сожжённых деревень. Нёс, пока мои собственные ноги не стали подкашиваться. На привале пришлось рыть ей могилу — руками и обломком палки. Всю ночь. Никто не помог. Никто не сказал ни слова.
А теперь меня несли. Молча. И никто не возражал.
— Ты ведь понимаешь, что нас ведут в земли Хазарского каганата? — спросил один, теперь раб, а прежде бывалый мельник.
— Хазарский каганат? — хрипло отозвался второй, голос которого иссушили ветры дальних дорог. — Зачем им с нами так возиться? Продали бы поволжским басурманам — те второй год в крепости стоят, оброк принимают.
— Слухи ходили в граде: хазары флот свой усилить хотят. И на запад пойти. Вот туда всех невольников и гонят.
— Вот оно как — Мельник опустил взгляд к дороге. — Главное сейчас — выжить. Набраться воли и выжить, спотыкаясь о сухой дорожный дёрн.
Дальше я не слышал разговора — в ушах стоял непонятный шум, потом сознание отключилось.
Очнулся на привале. Грязная ступня конвоира с окостеневшими мозолями легла на мой бок и слегка растолкала не пришедшее в сознание тело.
— Вставай, щенок. Вас самых немощных отсеивают. Иди туда — там получишь пайку. Не успеешь поесть — сутки идти голодным придётся. А дорога в обход гор лёгкой не будет.
