Дождь в этом городе никогда не заканчивался внезапно. Он просто истончался, превращаясь из плотной стены ливня в мелкую, почти невидимую взвесь, которая оседала на волосах, одежде и стеклах, делая мир похожим на размытую акварель. Алиса стояла у окна своей мастерской, наблюдая, как капли, подгоняемые порывами ветра, разбиваются о карниз, и чувствовала, как внутри неё самой что-то такое же вязкое и серое, как это октябрьское небо, медленно оседает на дно. Заказы, галерея, необходимость быть "в потоке", "на связи", "в тренде" — всё это давило, лишая воздух кислорода. Ей казалось, что она живет в режиме постоянной нехватки времени, разменивая свой талант на крошечные, ничего не значащие скетчи для рекламных буклетов. Деньги, конечно, были нужны, но они не стоили того опустошения, которое она испытывала каждый вечер, глядя в потухший экран ноутбука.
Сегодня была среда. День, который Алиса ненавидела больше всего. Не понедельник с его тяжеловесным стартом, не суетливый четверг и не тревожный вечер воскресенья. Среда — это экватор, момент, когда сил уже нет, а конца недели ещё не видно. Она отошла от окна и окинула взглядом комнату. Мастерская, которую она снимала на первом этаже старого дома в тихом переулке, была завалена начатыми и брошенными работами. Холсты, прислоненные к стенам, смотрели на неё чистыми, нетронутыми поверхностями, а те, что были лишь набросаны углем, казались немым укором. В воздухе стоял запах скипидара, пыли и старого дерева — привычная атмосфера запустения и творческого бессилия.
Алиса провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа кажется натянутой и сухой. Она не спала нормально уже несколько недель. Сон стал роскошью, которую она не могла себе позволить. Вместо этого — бесконечные ночи перед экраном, попытки поймать ускользающее вдохновение, поиск себя в чужих работах, зависть к тем, кто, казалось, творил легко и без усилий. Алиса знала, что это иллюзия, что у каждого художника свои демоны, но в моменты слабости эта мысль не приносила утешения. Она чувствовала себя пустой, выжатой, как тюбик с краской, из которого выдавили последнюю каплю, а теперь он валяется на полу, никому не нужный.
Её взгляд упал на большое зеркало в тяжелой, потемневшей от времени раме, стоявшее в углу. Оно принадлежало прежней хозяйке мастерской, чудаковатой старушке, которая переехала в дом престарелых, оставив большую часть мебели. Алиса не любила его, но не решалась выбросить: в раме чувствовалась порода, дорогая резьба, а стекло, хоть и подернутое легкой патиной возраста, имело ту глубину, которой не бывает у современных зеркал. Оно стояло неудобно, занимая много места, но придавало помещению некую богемную театральность. Алиса иногда ловила себя на мысли, что это зеркало — как старый актёр, доигрывающий свою роль в пустом театре. Оно помнило времена, когда в мастерской кипела жизнь, когда сюда приходили заказчики, когда стены слышали разговоры о живописи, музыке, поэзии. Теперь же оно отражало лишь усталую женщину, потерявшую веру в собственный дар.
