Меня назвали в честь мертвой канарейки.
Так уж вышло, что я родилась в тот самый день, когда обрушилась соседняя шахта. Эта катастрофа стала одной из крупнейших за всю историю континента Белавер Тренч. Все сто четыре человека, работавшие тогда в туннелях, были погребены заживо.
Все, кроме одного. Моего отца. Он чудом выбрался из клубящегося облака пыли, сжимая в руке бездыханную птичку.
Отец любил рассказывать эту историю всякий раз, когда виски придавал ему смелости, а случалось это нередко.
– Слышу, эта тварь пернатая брякнулась с жердочки, зуб даю! Она ж, зараза, постоянно горланила, понимаешь? Ни на миг не умолкала. Я ее в честь той певички назвал, ну, знаешь? И вот как только она заткнулась, я сразу понял: что-то не так. А в следующий миг все вокруг к такой-то матери начало рушиться. Еле выбрался! – Тут Флетчер Хэрроу делал мне знак рукой. – Вернулся домой, а у меня девочка родилась! Судьба, понимаешь? Господь придушил ту канарейку, чтобы я своими глазами Нину увидел!
В этот момент он обычно улыбался, вспоминая меня, новорожденную, но тут же на ум ему приходили те сто три погибших шахтера, и лицо его мрачнело. Мрачность сменялась злобой. А злоба требовала еще виски.
– Проклятые шахты, – бормотал он. – Проклятые франты в своих расфуфыренных нарядах.
И, словно слова его были пропитаны горючим, другие ремесленники, кем бы они ни были по профессии, тут же подхватывали их, раздувая пламя ярости.
Они вцеплялись в свои кружки и вместе проклинали горькую судьбу. Сначала винили главу Дома, потом всех лордов, а за ними и всех искусников – за то, что тем в жизни повезло.
В мире было лишь два типа людей, и я это усвоила еще до того, как научилась говорить.
Были такие, как мой отец, – честные трудяги. Ремесленники, которым платили гроши за бесконечные дни в шахтах, на заводах и фермах.
А были искусники – везунчики. Высокомерные щеголи из высшего общества с их магией.
– Это кто еще решил, что они стоят больше нашего, а? – поддакивал какой-нибудь пьянчуга.
– Расселись в своих особняках, с дворецкими и прочим дерьмом.
