Глава 1: Будни «Золотого Грифона»
21 день Сытня, 1103 год
Кнехт, таверна «Золотой Грифон».
Прошла неделя.
Целая неделя с того пира. Когда делили золото и прощались. Кто-то ушел насовсем, кто-то — до следующего заказа.
А мы остались.
Я, Олаф, Гроб да Сглаз.
Остались в таверне «Золотой Грифон». Лучшая дыра в этом городе, если верить хозяину. Не «Дырявый Кошель», конечно, тут хоть крысы по столам не бегают. Вроде.
Золото карман тянет.
Тяжелое, приятное. Но толку с него? Лежит на дне кошеля и лежит.
А руки без дела ноют. Мои — по рукояти «дрына» да по ножу кухонному. У Гроба — по дубине. У Олафа…, а хрен его знает, по чему у него руки ноют. По топору, наверное. Он вообще весь как один большой топор. Сидит в углу, молчит, пиво цедит. Наблюдает. Всегда наблюдает.
Скука.
Вот она, главная беда наемника в отпуске. Не вражеский меч, не яд в вине, а она. Скука. Вязкая, как болото. Засасывает. Мысли дурные в голову лезут.
Гроб уже третий день мрачнее тучи. Только и делает, что рыгает да кружкой по столу стучит.
Сглаз, тот вообще с ума сходит. Перебирает свои кости, побрякушки, что-то шепчет. Вчера пытался с тараканом договориться, чтоб тот ему пива принес. Таракан оказался несговорчивый.
А я…, а что я?
Я пью это кислое пиво и думаю. Думаю, что даже в походе, все наши блюда были с душой.
А тут без души все. И еда, и пиво, и жизнь эта.
Вечер.
В таверну ввалилась орава. Пять бугаев. В доспехах блестящих, новехоньких. С гербами какими-то на плащах. Баронские рыцари видать. Шумные, сытые, рожи заносчивые.
Прошлись по залу, как будто им все тут принадлежит. Хозяин перед ними лебезит, девка-служанка юлой вертится.
Один из них, самый говорливый, с усиками жидкими, заметил Гроба. Гроб как раз очередную кружку осушил и на стол ее с грохотом поставил. Рыцарь ухмыляется.
— Смотрите, господа! — кричит, значит, на весь зал. — Орк пытается пить из кружки, а не из лужи! Какая нелепица!
Его дружки гогочут. Громко, противно.
Гроб медленно повернул свою зеленую башку. Глаза у него маленькие, красные, как угли. Смотрит на рыцаря.
Так, что смех в зале потихоньку смолкает.
— Я из твоей черепушки пить буду, если рот не закроешь, — голос у Гроба тихий, но тяжелый. Как могильная плита.
Рыцарь на миг бледнеет, но потом хорохорится. Видать, решил, что их пятеро, сдюжат. Делает шаг к нашему столу.
— Ты что сказа…
Не договаривает. Олаф, что до этого сидел неподвижно, как скала, встает во весь рост. Встает и просто смотрит на них. Холодно, как зима на Севере.
— Он это сделает, — говорит Олаф так же тихо, как и Гроб. Зловеще, скрепяще. В его голосе сталь. — А Брюква потом из остатков сварит похлебку. Хотите войти в сегодняшнее меню?
