Жил-был в уездном городе N коллежский регистратор Пётр Иванович Курочкин — человек настолько обыкновенный, что его порой не замечали даже собственные сослуживцы. Однажды на именинах у городского казначея ему подсунули вместо водки какой-то мутный настой из аптеки — перепутали графины. Выпил Пётр Иванович залпом, крякнул, и увидел, как над головой хозяина дома висит цифра «47». Над супругой его — «52». Над городовым, что стоял у дверей, — «31».
— Что за чертовщина? — пробормотал Курочкин, протирая глаза.
— Что, батенька, проняло? — захохотал казначей. — Это настойка на мухоморах, от ревматизма!
К утру цифры не исчезли. А через неделю Пётр Иванович понял: цифры — это то, сколько дней осталось человеку до... чего-то. И понял он это в тот момент, когда над его собственным отражением в зеркале появилось число «365».
Пётр Иванович Курочкин проснулся в половине седьмого утра от того, что за стеной, у соседей-мещан Гусевых, снова дрались. Точнее, дралась жена Гусева — сковородкой по мужу, — а сам Гусев, судя по звукам, уклонялся с похвальной для человека его комплекции ловкостью. Курочкин полежал ещё минуту, глядя в потолок, где расплывалось желтоватое пятно от протечки, и подумал, что за тридцать четыре года жизни он так и не научился ничему, кроме искусства не замечать происходящего вокруг.
Квартира его состояла из двух комнат и кухни, обставленных с той казённой простотой, которая бывает у людей, давно махнувших рукой на устройство личного быта. Диван, продавленный в центре, как седло старой лошади. Стол, заваленный бумагами со службы. Этажерка с книгами, которые он собирался прочесть ещё лет десять назад. На подоконнике — герань, засохшая наполовину, потому что поливать её Курочкин вспоминал примерно раз в неделю, обычно по воскресеньям, когда с тоской смотрел в окно на церковную колокольню.
Он встал, умылся холодной водой из рукомойника, побрился перед мутным зеркалом, порезавшись дважды — один раз на подбородке, другой раз на шее, — и принялся натягивать вицмундир. Мундир был старый, с потертыми локтями и чуть блестящими от времени пуговицами, но другого не было. Жалованье коллежского регистратора — четырнадцатого класса, самого низшего в табели о рангах, — не позволяло ни нового мундира, ни приличных сапог, ни даже прислуги. Хотя, по правде говоря, прислуга Курочкину была ни к чему: он и сам едва замечал свою жизнь, что уж говорить о других.
Завтракал он всегда одинаково: кусок чёрного хлеба, щепотка соли, стакан пустого чая. Иногда, по праздникам, добавлял ломтик колбасы, купленной в лавке на углу, — той самой, где приказчик, молодой человек с усиками и вечной улыбкой, всегда отпускал ему товар с лёгким презрением, словно взвешивал не колбасу, а самого Курочкина.
