Тишину родовой кузницы разрезал ровный, сонный треск углей. Жар стоял плотный, осязаемый, им можно было подавиться. Болеслав, князь рода, стоял неподвижно, будто один из опорных столбов, держащих высокий потолок. Его ладони, покрытые старыми блестящими шрамами, лежали на наковальне, впитывая остаточное тепло тысячь ударов.
Рядом, заливаясь потом и страхом, племянник, отрок лет пятнадцати, судорожно работал мехами. Раскалённый брусок железа в горне пылал ослепительным белым солнцем.
– Хватит, – голос Болеслава прозвучал негромко, но парень вздрогнул, будто от окрика. – Смотри.
Клещами он извлек железо и положил на наковальню. Оно вопило жаром, светом, дикой, неоформленной силой.
– Это – воля. Голая и бесполезная. Она жжёт того, кто к ней прикоснётся, и слепит того, кто посмотрит.
Он взял тяжёлый молот. Первый удар обрушился на металл с таким гулом, что у отрока заложило уши. Искры взметнулись фонтаном, как слёзы из глаз.
– Чтобы воля стала силой, её нужно сломить. Раскалить докрасна. До боли. До того момента, когда исчезнет память о прежней форме.
Удары сыпались методично, неумолимо. Каждый гулкий стон металла отзывался в костях. Болеслав говорил ровно, без злобы, констатируя закон мироздания:
– Страх – это тот самый огонь. Он не мучает, нет. Он подготавливает. Делает материал податливым. Только испытав жар страха, душа понимает, что сопротивление бесполезно.
Форма бруска менялась, подчиняясь ударам. Из бесформенного куска проступали контуры будущего клинка.
– Потом приходит долг, – продолжал Болеслав, не прекращая работы. Молот в его руках казался продолжением воли. – Холодная, твёрдая наковальня традиций. Устав предков. Закон рода. По ним бьют, чтобы придать форму. Каждый удар – это «должен», «обязан», «нельзя иначе». Без этого – ты так и останешься кляксой, шлаком. Бесполезным куском.
Он снова сунул заготовку в горн. Пламя лизало металл, и в его отблесках лицо Болеслава казалось высеченным из бронзы.
– Люди думают, что сила – в железе. Глупцы. Сила – в молоте и в огне. Сила – в праве бить и жечь. Род – это кузница. Я – её молот. Моя воля – её огонь. А вы все… – он обвёл взглядом тёмные своды кузницы, где в тенях, казалось, стояли призраки всех предков, – …вы – тот металл, что должен обрести форму. Ради прочности целого.
Он вынул клинок, уже почти узнаваемый, и опустил его в бочку с водой. Шипение было яростным, обречённым. Пар окутал его лицо туманной маской.
– Мягкость, жалость, «понимание»… – он выговорил последнее слово с лёгкой гримасой, будто пробуя на вкус незрелую ягоду. – Это вода на раскалённый металл. Резкий перепад. Он создаёт трещины, скрытые ото всех. Трещины, которые однажды разойдутся и сломают клинок в самый важный момент. Мягкость губит. Она разъедает сталь изнутри.
