Деревня спала. Десяток домов, крытых почерневшей соломой, жались друг к другу, будто искали тепла. Ветер трепал мёртвого ворона, которого повесили на заборе от сглаза и худа ещё в прошлую луну.
С холма было видно всё. Чёрный конь стоял неподвижно, как вырезанный из угля. Ни пара из ноздрей, ни хруста удил.
На нём сидел всадник, закутанный в плащ. Ткань истлела по краям и свисала лохмотьями. Лица видно не было — капюшон скрывал даже тень.
Всадник замер. Конь стоял без дыхания. Время загустело, как простокваша.
Он резко развернулся. Беззвучно — только плащ взметнулся и опал. Копыта шли без следов в мокрой траве, но трава под ними пожухла и почернела, будто по ней провели раскалённым железом.
Всадник ускакал в темноту. Звук копыт ушёл в землю, как вода в песок.
Ветер стих. Ворон на заборе замер.
Ночную тишину разрезал крик — высокий, женский, нечеловеческий от горя. В крайнем доме вспыхнул свет. Хлопнула дверь. Залаяла собака и тут же замолкла, подавившись лаем. Из соседних домов начали выходить люди — заспанные, перепуганные, в накинутых на плечи тулупах. Они молча смотрели, как мать, простоволосая, босая, стоит на пороге и прижимает к груди свёрток.
Свёрток не дышал.
— Проснись, — шептала она. Голос был сухим. — Проснись. Ну проснись же.
Младенец не просыпался. Лицо его было спокойным, будто он просто уснул и забыл проснуться.
Старуха-повитуха пришла первой. Ей не нужно было спрашивать — она всё поняла, едва взглянула на мать. Медленно, тяжело она подняла глаза к холму. Холм был пуст. Только чёрная полоса выжженной травы тянулась через него, как шрам.
— Безликие, — сказала старуха. Голос её дрожал, и она перекрестилась — не Единым Светом, а старым знаком, который помнили только в этих болотах. — Вернулись.
Мать не слышала. Она всё шептала и шептала, баюкая мёртвого ребёнка.
У самого подножия Белой Стены чёрный всадник продолжал путь. Копыта его коня не оставляли следов, но трава за его спиной умирала.
Он знал: след найден. Она где-то там, на юге. Последняя. И он ехал за ней.
Пьяные выкрики и звон бокалов доносились из старого бара в забытом богом месте на окраине Белогорья.
Дверь трактира открылась со скрипом. И тут же звук утонул в гуле голосов. Внутри было людно, дымно и шумно. Пахло кислым пивом и мокрой шерстью — сладковатым и неприятным, как старые дрожжи. Сальные свечи на столах оплывали, роняя капли воска на столешницы.
Никто не обернулся на дверь.
Шаги простучали от порога к стойке — тяжёлые, размеренные, уверенные. Только вот человека, который их издавал, видно не было.