Мокрое и шершавое прошлось по моему лицу, от подбородка до лба, и оставило дорожку, горячую, влажную, пахнущую чем-то кислым, звериным, от чего ноздри обожгло и я дёрнул головой.
— Эхона, отвали, — просипел я. Голос вышел таким, будто кто-то прогнал его через наждачку, тёрку и ещё раз через наждачку. Горло горело. Язык распух, занимал весь рот, на нём стоял привкус меди и чего-то горелого, как будто я жевал провода.
Шершавое прошлось по лицу снова, зацепив нос. Я чихнул, и от чихания грудную клетку прострелило болью, острой, электрической, пробежавшей от рёбер к позвоночнику и обратно. Согнулся, хрипнул, открыл глаза.
Рыжее. Прямо перед моим лицом, в десяти сантиметрах, рыжее, мохнатое, с полосками потемнее, и два глаза, круглых, голубых, ярких-ярких-ярких, как небо, которое я видел над Серыми землями в первый раз. И эти глаза смотрели на меня с выражением, которое мой мозг, ещё плавающий в тумане, перевёл мгновенно: «Ты живой? Ты тёплый. Ты вкусно пахнешь. Можно ещё лизнуть?»
Котёнок.
Рыжий, пушистый, с круглыми ушками и мордочкой, которая была копией Искражор в миниатюре, только мягче, спокойнее, с глазами, в которых плескалось детское любопытство вместо жёлтого огня. Голубые глаза, круглые, мультяшные, с вертикальными зрачками, которые расширились при виде моего открытого взгляда. Размером с крупного домашнего кота, с мягкой шерстью, которая стояла дыбом на загривке, и усами, торчащими в стороны, и от этих усов по моей щеке тянулась мокрая полоса.
Он сидел у меня на груди. Передние лапы упирались мне в ключицу, когти, маленькие, полупрозрачные, цеплялись за ткань футболки, и от его веса грудная клетка ныла, тупо, ровно, словно кто-то положил на неё мешок с песком.
Котёнок лизнул меня в нос. Язык был шершавым, горячим, и от прикосновения по коже прошла волна мурашек, мелких, колючих, как статика, только мягче, теплее. От этой статики пальцы на руках дёрнулись. Я почувствовал руки, они были, и это было хорошо, ведь последнее, что я помнил, это разряд, белый, ветвистый, и после него могло не быть ничего.
— Фу, нельзя... — начал я, закашлявшись. Кашель выворачивал грудь наизнанку, каждый спазм прошивал рёбра. Котенок на груди вздрогнул, прижал уши, но не спрыгнул, вцепился когтями крепче, и от этого хватка ткнулась мне в кожу сквозь ткань, маленькими иголочками, десять штук.
Я откашлялся. Привкус крови на языке, и ещё чего-то, металлического, электрического. А чего я ожидал? Тело лежало на земле, спина на чём-то твёрдом, бугристом, и я чувствовал каждый камешек, каждый корень, каждую складку земли под собой, словно кожу содрали и положили голыми нервами на гравий.
