Павловский Посад встречал утро середины августа запахом ткацких фабрик и нагретой воды из озера. Город просыпался медленно, как старый ткацкий станок — со скрипом, натужно, но неумолимо. Вадим стоял у окна своей комнаты на седьмом этаже панельной многоэтажки и смотрел на строительную площадку будущего парка вокруг озера. Краны двигались — медленно, гружено, но двигались. Экскаваторы копали котлованы, самосвалы вывозили грунт, бетономешалки вращали свои красные бочки. Город строился, несмотря на войну. Или назло ей.
Ему было тридцать пять. Возраст, когда мальчишки уже закончились, а мужчины еще не начались по-настоящему. Коренастый, с широкими плечами ткача — профессия, которую он унаследовал от отца, а отец от деда. Три поколения, три смены, один и тот же цех номер четырнадцать. Руки Вадима помнили нить лучше, чем лица людей. Вадим работал на ткацкой фабрике с восемнадцати лет. Станок номер семь знал его руки — шероховатые, с вечными мозолями от ниток и металла. В Павловском Посаде, где всё дышало платками и шерстью, это было обычное дело. Тридцать пять лет — возраст, когда другие уже давно обзаводились детьми, строили пристройки к частным домам или уезжали в другие города Подмосковья или в Москву в поисках работы получше. Но Вадим оставался. Ладони в мозолях, пальцы с навсегда въевшейся в поры краской для денима — фабрика перешла на спецзаказы для военной формы полгода назад.
В зеркале трюмо, доставшегося от бабушки, отражалось лицо, которое женщины называли «интересным». Не красивым — интересным. Сломанный в юности нос, неглубокие морщины вокруг глаз, которых не должно было быть в тридцать пять, русая щетина, которую он брил раз в три дня, потому что чаще раздражала кожу. Глаза серые, с желтоватыми белками — сказались годы работы в красильном цехе, несмотря на все респираторы.
На тумбочке рядом с кроватью лежала фотография в дешевой пластиковой рамке. Алина. Девушка с длинными каштановыми волосами и родинкой над левой бровью, похожей на крошечную карту незнакомого острова. Они встречались два года.
Вадим часто прокручивал в памяти тот вечер, когда они впервые увидели друг друга. Это было на дискотеке в пустующем цехе бывшей ткацкой фабрики, которую местные прозвали «Фабрика Party». Туда скидывались по тысяче рублей с носа, арендовали старый склад на ночь, вешали зеркальный шар и звали диджея из соседнего города. Вадим пришел с друзьями, уже порядком выпивший, и стоял у колонки, когда на танцпол вышла она. Алина танцевала зажигательно — не так, как танцуют все, а так, как будто музыка текла по её венам вместо крови. Она эффективно двигала бёдрами и ногами, отбивая ритм с какой-то пугающей точностью. В один момент она слегка нагнулась и откинула свои распущенные волосы вперёд — раз! И тут же откинула их назад — два! Как в современных молодежных американских фильмах, где героиня танцует на вечеринке, откидывая волосы в такт музыке. В этот самый момент их взгляды встретились. Алина смотрела прямо на него, глаза в глаза, и между ними пробежала искра — не метафора, а физическое ощущение, будто кто-то щёлкнул зажигалкой в груди. Вадим тогда не подошёл — постеснялся, застыл как дурак. Но через неделю они случайно столкнулись в очереди за кофе, и он наконец выдавил из себя: «Привет, я помню тебя с дискотеки». Она улыбнулась и сказала: «Я тоже тебя помню. Ты так и не пригласил танцевать». С тех пор они не расставались.
