Через час меня выставят на аукцион. Через тысячу лет я потребую обратно не тело, а своё имя.
В тот вечер я возвращалась домой с недоеденным пирожным в пакете и раздражением на весь мокрый март. Через несколько минут меня уже оценят как товар.
Был конец марта, воскресенье, сырой ветер и мутные лужи во дворах. Я возвращалась от подруги через короткий проход между девятиэтажками, который мама терпеть не могла. У меня в одной руке был телефон, в другой — пакет с недоеденным пирожным, завернутым в салфетку. Ничего героического. Ничего такого, из чего начинаются легенды.
Я наступила в лужу почти по щиколотку и зло выругалась. Холодная вода затекла в кроссовок, а экран телефона мигнул от брызг.
— Да чтоб тебя, — прошипела я и подпрыгнула на одной ноге.
И в ту же секунду земля подо мной дрогнула.
Не так, как дрожит земля при проходящем грузовике. И не так, как в кино показывают землетрясения. Здесь не было предупреждения. Просто асфальт стал мягким, будто под тонкой серой коркой внезапно зашевелилось что-то живое.
Я замерла.
Сначала дрогнула лужа. По воде пошли круги, хотя ветер стих. Затем по мокрому асфальту побежали багровые жилы света, тонкие, как капилляры под кожей. Я шагнула назад, но свет уже замкнулся вокруг моих ног. Из щелей, которых секунду назад не существовало, выросли чёрные шипы — гладкие, изогнутые, блестящие от влаги, как рога у какой-то подземной твари.
Пахнуло серой.
Потом горелым железом.
Потом — мясом.
До той секунды ад для меня был фигурой речи. Неловким словом для особенно плохого дня, слишком сырой весны, очередной ссоры с мамой или чужого предательства, которое почему-то случалось именно тогда, когда ты и так держишься на последнем. Я жила в мире, где зло чаще пахло перегаром в подъезде, дешёвой мужской агрессией в автобусе и бессонницей перед сессией, чем серой или древними рунами. Поэтому, когда воздух во дворе стал плотнее, будто сквозь мартовскую ночь в него начали вдавливать другую реальность, мозг сначала не испугался, а обиделся. Это ведь невозможно. Нечестно. Никакая настоящая катастрофа не должна начинаться между облупленной девятиэтажкой, лужей и пакетом с пирожным.
А потом невозможное оказалось самым материальным, что я когда-либо чувствовала. Холод воды в кроссовке был реальным. Липкая ручка пакета была реальной. Крошки сладкого крема на пальцах — тоже. Именно поэтому разлом в воздухе выглядел ещё страшнее: он не отменял мир, а накладывался поверх него, как вторая кожа. Двор оставался моим — и в то же время уже нет. Ржавые качели у песочницы, криво припаркованная машина у арки, жёлтый свет в окне на третьем этаже, где вечно кто-то курил, — всё это существовало, пока сквозь него проступало что-то древнее, голодное и слишком уверенное в своём праве.
