Верёвка впилась в кожу ещё до того, как палач затянул петлю до конца.
Аделина Вейр стояла на чёрном помосте посреди Площади Пепла и не чувствовала ног. Только холод дерева под подошвами. Влажный утренний воздух. Металлический вкус страха, который давно должен был притупиться, но почему-то стал острее именно сейчас, когда от него уже не было никакой пользы.
Толпа шумела так, будто пришла на ярмарку.
Кто-то выкрикнул её имя.
Кто-то плюнул.
Кто-то, наоборот, плакал.
Она не смотрела на людей. Она смотрела на него.
Сайрен Дорн стоял у подножия лестницы, рядом с представителем церковного суда, в тёмном плаще без герба, словно хотел показать скромность в день её казни. Это подходило ему почти так же хорошо, как золото на воротнике мундира, печать командующего и белые перчатки, в которых он пять лет назад впервые взял её руку и поцеловал костяшки пальцев так бережно, будто боялся причинить ей боль.
Он всегда умел казаться тем, чем не был.
Город любил его за победы на границе. Двор — за безупречные манеры. Император — за верность. Священники — за щедрые пожертвования. Она — за тщательно выстроенную ложь, в которой прожила пять лет и распознала её слишком поздно: когда он уже затянул петлю у неё на шее.
Обвинения ей зачитали час назад. Отравление императрицы. Сговор с теневой гильдией. Попытка передать архивы дома Вейр врагам короны. Всё доказано. Всё подписано. Всё подтверждено свидетелями, которых она знала слишком хорошо, чтобы не понять, кто именно научил их говорить.
Сайрен поднял взгляд.
Даже отсюда, через гул площади, она узнала это выражение.
Спокойствие. Контроль. Почти нежность.
Он смотрел так, как смотрят на лошадь, которую пришлось пристрелить, потому что она сломала ногу. С сожалением. Без сожаления.
Палач рядом кашлянул в кулак.
— Последнее слово, миледи.
Последнее слово.
Как странно. Когда у тебя отнимают жизнь, все вокруг вдруг начинают ценить ритуалы.
Аделина облизнула сухие губы. Верёвка скользнула по шее.
— У меня только один вопрос, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. Сорванным. Низким. — Когда?
Палач нахмурился.
Священник дёрнулся.
Но Сайрен понял.
Конечно, понял.
Он всегда понимал её быстрее остальных.
— Что именно? — мягко спросил он.
Он не повысил голос. И всё равно она услышала его так ясно, будто он стоял рядом. За эти пять лет она выучила каждую интонацию. Когда он был доволен. Когда зол. Когда притворялся.
— Когда ты решил, — произнесла она, глядя только на него, — что меня проще убить, чем держать рядом?
