Деленив А.С.
РОМАН
Я не целовалась 100 лет
Пролог: Там, где спят романтики.
Говорят, Нижневартовск стоит на болотах. Это правда, но не вся. Он стоит на костях мамонтов, на нефти и на несбывшихся проклятиях. Моё, например, пролежало в земле ровно век, пока экскаватор с жизнерадостной надписью «ЮграСтройИнвест» не зачерпнул ковшом трухлявый сосновый гроб на месте будущей улицы Романтиков.
Ирония судьбы? Нет, просто градостроительный план.
Меня зовут Элиза. И да, я вампир. Не смейтесь. Сто лет назад я была быстра, изящна и смертоносна, как пуля, выпущенная в салоне «Ориента». Сегодня я проснулась от того, что какой-то мужчина в оранжевой каске орал своему напарнику: «Саня, глянь, труп! Баба! Звони в ментовку, тут не просто стройка, тут уголовщина!»
Уголовщина, надо признать, была. Но не та, о которой подумал Саня.
Часть 1. Пробуждение.
Сначала был запах. Не аромат духов или пороха, к которым я привыкла, а резкая вонь солярки и талого снега, смешанного с песком. Затем — звук. Не скрип каретных колес, а чудовищный, визгливый гул перфоратора. Я открыла глаза.
Надо мной нависало двое. Один — рыжий, с обветренным лицом и папиросой в зубах (Саня), второй — молодой татарин с перепуганными глазами (видимо, его напарник). Увидев, что я моргаю, татарин перекрестился, а Саня выронил папиросу, которая упала прямо на атласную обивку моего гроба.
— Кхе, — сказала я. Голос звучал как несмазанная дверь.
— Живааая! — заорал Саня. — Ты глянь, Тимур, живая! Бабка, ты как? «Скорую» вызвать?
Я села. Атлас рассыпался в труху. Вместо бального платья цвета кофе с молоком на мне висели серые лохмотья. Волосы, когда-то уложенные в высокую прическу, спутались в колтун, напоминающий гнездо болотной совы. Но главное — голод. В горле першило так, будто я наглоталась битого стекла.
— Какой сейчас год? — проскрипела я, игнорируя вопрос о «скорой». Медицинская помощь мне требовалась специфическая.
— Две тыщи двадцать шестой, — ответил Тимур, нервно сжимая в руках планшет. — Вы это... из какого захоронения будете? Вы артистка? Или сектантка?
Я засмеялась. Вернее, попыталась. Получился сухой кашель. Две тысячи двадцать шестой! Сто лет. Феликс, мой драгоценный Феликс, который в порыве ссоры проткнул меня осиновым колом (не насмерть, лишь парализовал) и закопал на пустыре со словами «Ты остынешь и подумаешь над своим поведением», явно не рассчитывал, что «подумать» я буду целый век. Видимо, кол зацепил какой-то важный энергетический узел, погрузив меня в кому, похожую на смерть.
— Я историческая ценность, — ответила я, поднимаясь. Мышцы слушались плохо. — Мне нужна одежда и... где тут у вас водятся медведи?
