Охотника он почувствовал раньше, чем увидел.
Ветер тянулся со стороны старой лесной дороги, проходившей через сосновый бор в нескольких сотнях метров от ручья. Вместе с запахом сырой хвои и влажной земли он принёс запах металла, оружейного масла и человека.
Медведь поднял голову и замер. Лес жил своей обычной жизнью: где-то методично стучал дятел, в кронах шумел ветер, а вода спокойно текла между камнями. Ничего необычного не происходило, но человек был там.
Медведь встал и медленно отошёл в тень деревьев. Через минуту между стволами мелькнула фигура. Охотник. Даже с такого расстояния ошибиться было трудно — медведь давно научился различать людей. Грибники двигались медленно и постоянно смотрели под ноги. Туристы глазели по сторонам. Учёные почти не замечали леса вовсе, словно он был лишь серым фоном для их работы. Охотники же — искали. Этот тоже искал.
Медведь проводил его взглядом, пока фигура не скрылась за деревьями. Когда лес снова опустел, он вернулся к ручью и сел на землю. Страха он не испытывал — по крайней мере, не того животного ужаса, который знают обычные звери. Охотник мог его убить, это было правдой, но смерть давно перестала быть для него пугающей неизвестностью.
Он уже знал, когда умрёт.
Учёные сообщили об этом спокойно, почти буднично. Они показали графики, таблицы и результаты исследований, объяснив, что его организм никогда не создавался для такой нагрузки. Искусственно перестроенный мозг потреблял слишком много ресурсов — биологическая природа просто не рассчитывала медведей на подобную работу. Пять лет. Примерно столько ему оставалось. Может, немного больше. Может, меньше.
Он помнил тот разговор дословно. Странно, но тогда цифры потрясли его меньше, чем самих людей. Навеное, потому что животные иначе относятся ко времени. Люди строят планы на десятилетия вперёд, а медведи живут сезонами: зима, весна, лето, осень. Когда он был обычным диким медвежонком, этого было достаточно.
Потом всё изменилось.
Медведь посмотрел на свои лапы. Когда-то они казались ему единственно возможным инструментом для жизни, теперь же он ловил себя на мысли, что рассматривает их как чужие. Те же когти, та же бурая шерсть, те же тяжелые мышцы. Но внутри происходило что-то, для чего в его прежнем мире даже не существовало названий. Иногда ему казалось, что этот разум оказался ошибкой. Не злой, не страшной, а просто системным сбоем природы. Или людей. Особенно в такие дни.
Лес вокруг был прекрасен. Вечернее солнце пробивалось сквозь ветви сосен, окрашивая воздух в золотистый цвет. Где-то вдали кричала птица, вода журчала между камней. Любой другой медведь был бы счастлив просто находиться здесь. Но ему этого уже не хватало. Он слишком много думал. Слишком много понимал. И никогда не мог ни с кем поговорить.
