Жест был невольный, едва уловимый — правая рука оппонента поднялась к уху, коснулась того места, где у человека обычно ничего нет, и опустилась. За столом, где решалась судьба региона, этого не заметил никто. Кроме Верещагина.
Он узнал этот жест — и понял: переговоры спасены.
Он знал это движение. Он сам делал так три года назад, когда играл, и потом ещё долго не мог отвыкнуть: рука тянулась к уху, даже когда шлема не было.
Оппонент, тот, что сидел вторым слева, слушал своего коллегу и кивал. В его лице не было ничего, что выдавало бы в нём участника, — ни усталости, ни той особенной внимательности, с какой люди, побывавшие там, смотрят на обычную жизнь. Но жест был. Жест был, и Верещагин его узнал.
И тогда он улыбнулся. Не вслух, не нарочно — просто внутри что-то отпустило. Надежда, что стороны наконец договорятся, появилась не потому, что он верил в дипломатию, а потому, что за столом напротив сидел человек, который видел то же, что видел он. А если человек видел то же, с ним можно было говорить.
---
Три года назад он сидел на такой же встрече. Она провалилась.
Через месяц умер человек, с которым он тогда не договорился. Верещагин до сих пор не знал, мог ли он это предотвратить. Может быть, мог. Может быть, нет. Но он помнил лицо того человека, когда тот выходил из зала, — и помнил, что ничего не сказал.
И вот теперь — снова.
---
Он подождал, пока оппонент закончит слушать, и наклонился к советнику.
— Спросите у них про землю, — сказал он тихо. — Не про статус. Про землю.
Советник посмотрел на него с сомнением.
— Но регламент…
— Регламент — это бумага, — сказал Верещагин. — А земля — это земля.
Он выпрямился и посмотрел на оппонента. Тот ещё не знал, что его увидели. Но Верещагин уже знал, что скажет ему после заседания — одну фразу, которую поймёт только тот, кто сам когда-то тянулся к правому уху.
А пока он просто сидел и ждал, когда начнётся.
Записка лежала на краю кафедрального стола третьи сутки, и Николай Андреевич Верещагин всё это время делал вид, что не замечает её.
Это было нетрудно. Кафедра истории нового времени помещалась в старом корпусе с высокими окнами и полами, которые отзывались на каждый шаг, а стол был завален так, что бумага на краю растворялась в бумаге посередине. Тут лежали распечатки чужих дипломов с пометками на полях, тут же — счета за междугородние звонки в архив, которые он всё не мог заставить себя оплатить, стопка ксерокопий с японского генерального штаба, пожелтевших от времени ещё до того, как он их заказал.
