Александр Ершов любил четвёртый уровень за то, что на нём ничего не происходило.
Смена начиналась в двадцать два ноль-ноль. Он приходил на десять минут раньше, вешал куртку, наливал чай из своего термоса — казённый был хуже — и садился в кресло. Порт в затылке, новый, полгода как, входил в подголовник с мягким щелчком, к которому Ершов до сих пор не привык. Потом — падение на полсекунды, и он был на месте.
Четвёртый уровень «Севергаза» он видел как пульт. Не как пространство — многие дежурные видели коридоры, комнаты, что-то похожее на офис, — а именно как пульт: длинную панель, на которой горели лампочки. Зелёная — шлюз закрыт. Жёлтая — кто-то у шлюза. Красная — не бывало ни разу за полгода. Он сидел, смотрел на зелёные лампочки и думал о своём. О сыне, которому в ноябре семь. О том, что в субботу надо ехать за резиной. О том, что Лена опять сказала «ты стал плохо спать» — а он и правда стал.
Две недели назад серый человек сказал: в среду. Просто «в среду», без даты, потому что дата будет, когда будет. И ещё сказал: тебе ничего не нужно делать. Это было главное, что он говорил все полгода, по средам, в одиннадцать вечера, на том адресе, куда Ершов ходил через свой домашний порт, пока Лена думала, что он смотрит футбол. Тебе ничего не нужно делать. Просто не поднимай глаз. Сиди и смотри на лампочки, как всегда, — а потом будет перевод, и ты будешь дома днём, и сыну будет с кем делать уроки.
Он согласился, потому что это звучало как ничего. Ничего не делать он умел.
Но за полгода «ничего» выросло. Сначала в вопрос: что они возьмут? Потом в другой: а что будет с тем, кто на дежурстве, когда пропажу найдут? Потом в третий, самый простой, который он не мог сформулировать, а мог только чувствовать, лёжа рядом с Леной в три ночи: если мне ничего не нужно делать, зачем им я?
Вчера он сказал Лене: если предложат перевод — откажусь. Она не поняла. Он не объяснил. Он сам не был уверен, что это решение, а не просто слова.
В три тринадцать жёлтая лампочка на шлюзе-один мигнула и погасла. Зелёная не загорелась.
Ершов посмотрел. Так бывает — сбой индикации. Он ждал. Через сорок секунд то же самое сделал шлюз-два. Потом три. Потом четыре. Лампочки гасли одна за другой, как гаснут окна в доме, где кто-то идёт по коридору и выключает свет.
Хранилище открылось в три тридцать одну. Он знал это не по лампочке — лампочки хранилища не было, — а по тому, как изменилось само пространство: пульт стал тише. Так тихо бывает, когда в соседней комнате перестают дышать.
