Ночной звонок из прошлого
Мы на конечной станции
Заложники хорошего,
Что было на дистанции
Допит бокал шампанского
Мы прячемся под пледами
Онлайна партизанского,
Разорванного нервами.
(Трек №0. Demo)
Пролог. Контур катастрофы
Тремя месяцами ранее…
Первое сообщение пришло в два семнадцать ночи. Не голосовое. Текстовое. Длинное, витиеватое, как спираль, закручивающаяся внутрь самой себя.
«Я не могу уснуть. Чувствую, как мы отдаляемся. Ты там, в своей Москве, а я здесь. И между нами уже не любовь, а какая-то тихая стена. Я её слышу. Ты слышишь?»
Андрей, разбуженный вибрацией под подушкой, прочитал, поморщился от сонной боли в висках и ответил, как всегда – честно и с попыткой успокоить:
«Катя, всё хорошо. Просто ночь. Давай утром. Я тебя люблю».
Так начинался ритуал.
Он ещё не знал, что его слова «всё хорошо» через неделю процитируют как доказательство равнодушия. Что «давай утром» превратится в обвинение в избегании проблем. Что «я тебя люблю» станет для неё не утешением, а крючком, за который можно дернуть, чтобы проверить: а так ли это?
Она жила в Калининграде. Близко по карте – всего три часа лёта. Но эти три часа измерялись не временем, а целой психологической вселенной. Между ними была не просто тысяча километров, а ощущение другой страны, отрезанной от большой земли. Он не мог к ней «заскочить» – это всегда было Событие: с билетами, ожиданием, трансфером, выкраиванием дней из графика. Их отношения с самого начала существовали в режиме «анклава» – изолированной, хрупкой территории, связанной с остальным миром лишь тонкой цифровой нитью.
Следующие недели распались на фазы, отточенные, как стадии болезни.
Фаза первая: Ночное беспокойство.
Её тревога изливалась в чат после полуночи. Утром он отвечал рационально – «я-сообщениями». Логика разбивалась о чувства. Если он отходил – «Мне нужен час», следовало: «Тебе работа важнее меня?» Голосовые – шёпот, всхлипы, «какими мы были». Звук её голоса лез поверх музыки.
Фаза вторая: Эскалация.
Он пытался говорить конкретно: «Давай встретимся в Калининграде».
Она – «Ты даже не хочешь».
Требования множились: звонки по расписанию, ежедневные отчёты о чувствах. Каждый отказ = обвинение в равнодушии. Чат превратился в диспетчерскую.
Фаза третья: Взрыв и обнуление.
После жёсткой перепалки – тишина. День, два. Потом: «Прости. Я была ужасна». Хрупкое перемирие. Через два–три дня цикл повторялся. Повод менялся, график оставался.
К третьему месяцу он перестал быть собой. Стал функцией реакции. Его дни измерялись не часами, а промежутками между её сообщениями. Настроение определялось её тоном. Он ловил себя на том, что в студии, очищая трек от фонового гула, мечтал – вот так же, одним движением – вырезать из жизни этот навязчивый, разрушающий всё частотный сигнал.
