Глава 1. Путь к Совершенной Гармонии
Лгать одиннадцати миллионам оказалось делом техники, и техникой Ариадна владела безупречно.
Техника была в дыхании. Вдох на четыре счёта перед сложным словом, чтобы голос не сел; пауза не там, где кончается мысль, а там, где зрителю нужно поверить; улыбка, начинающаяся в глазах за полсекунды до губ, потому что улыбка, начавшаяся с губ, выдаёт ложь даже настроенным, а настроенные, вопреки общему мнению, не глупы — они просто согласились не замечать. Ариадна не лгала словами. Слова были чужие, выверенные, прошедшие три отдела; в словах лжи не было, в словах была политика. Ариадна лгала телом — тем, как тело говорило «я в это верю». Этому нельзя научить. С этим, как ей однажды сказали, надо родиться или быть сделанной.
— Тридцать секунд, — произнёс голос режиссёра, тёплый, у неё в ухе.
Студия «Гармония Медиа» была построена так, чтобы в ней нельзя было нервничать. Свет шёл отовсюду и не отбрасывал теней — у Ариадны под этим светом не было тени уже двенадцать лет, с тех пор как её, четырнадцатилетнюю, впервые посадили за этот стол, и она привыкла к себе бестеневой, как привыкают к ампутации. Воздух держали на той температуре, при которой тело забывает, что у него есть граница. Перед ней, на месте камеры, мягко горел зелёный огонёк — не красный, красный тревожит, у них всё было зелёным, эфир, согласие, разрешение жить. А справа, вне кадра, на матовой панели тихо дышала кривая её голоса — тонкая светящаяся дорожка, которую система вела рядом с ней в реальном времени и подправляла, если Ариадна выходила из ровного: не грубо, шёпотом, добавляя в наушник чуть-чуть тона, чтобы она сама, не замечая, возвращалась в строй. Её настраивали, пока она проповедовала настройку. Она знала это и давно перестала об этом думать, как перестают думать о сердце, которое всё равно стучит без спроса.
— Двадцать.
Кроме неё, в студии не было ни одного человека — ровный свет, гладкие панели, и она одна за столом, в кадре, как одинокая мысль в чьей-то ухоженной голове. Но Ариадна знала, что пустота эта обитаема. Где-то за этими светлыми, без единого шва стенами сидел режиссёр, чей тёплый голос приходил ей в ухо; рядом с ним — люди, которых она никогда не видела при свете, но чувствовала спиной. Они, впрочем, ничего и не решали. Её кривую — тонкую дорожку голоса, которую подправляли в реальном времени, — вёл не человек. Её вёл САЦИ: это его незримая рука на полтона приподнимала ей звук, возвращая в строй, это он знал её голос лучше неё самой. А люди за стенами лишь смотрели, как он работает, сверяли показания, кивали; они были при машине, как Смотрители при исправном механизме, — нужные, чтобы было кому кивать, и не нужные ни для чего больше. А над всеми ними, ещё дальше, в кабинете, куда Ариадна не была вхожа, сидел тот, кто всё это построил, — она не называла его даже про себя, у него не было лица, было только присутствие, ровное и огромное, как давление воздуха. Архитектор. Он не вмешивался в эфир. Ему не нужно было: он один раз настроил всё так, чтобы оно настраивало само себя. И теперь только смотрел, как смотрят на исправно идущие часы. Иногда Ариадне казалось, что он смотрит и на неё, отдельно, дольше, чем на других. Она гнала эту мысль. Думать о нём было всё равно что оборачиваться в темноте на чужой взгляд, которого, может, и нет.
