Дождь лил уже третьи сутки.
Элина стояла в подворотне, прижимаясь спиной к мокрому камню, и считала удары собственного сердца. Раз-два-три. Вдох. Четыре-пять-шесть. Выдох. Она всегда считала перед делом. Это помогало не думать о том, что будет после.
Запах мокрой шерсти, гнилой капусты и дешёвого табака тянулся из ближайшей таверны. Где-то наверху, в мансарде, плакал ребёнок. Обычный вечер в Нижнем городе. Обычный заказ.
— Ты долго собираешься мокнуть? — голос Мадлен скрипнул как несмазанная петля.
Старуха стояла в глубине подворотни, укутанная в чёрный плащ с капюшоном. От неё пахло ладаном и смертью. Элина никогда не видела лица Мадлен целиком — только подбородок да тонкие бескровные губы. Говорили, что под капюшоном — пустота. Говорили, что Мадлен сама была когда-то такой же, как Элина. Говорили много чего. Элина не верила в сказки.
— Жду сигнала, — ответила она, не оборачиваясь. — Купец ещё не вышел.
— Выйдет. — Мадлен хрустнула суставами. — Он всегда выходит в без четверти. Мочится под стеной, потому что боится отходить от товара. Идиот.
Элина не ответила. Она смотрела на дверь склада напротив — массивную, дубовую, окованную железом. Два охранника у входа перебрасывались словами, зевали. Простые наёмники. У одного кинжал висел криво — не привык носить. У другого сапоги скрипели — новые, не разношенные. Мелочи. Дьявол прятался в мелочах.
— Ты помнишь условия? — спросила Мадлен.
— Три касания. Первое — лицо. Второе — голос. Третье — походка и жесты. Не больше минуты на всё. После сделки — снять маску и уйти. Никаких импровизаций.
— И плата?
— Половина сейчас, половина после. Если провалю — ничего.
— Хорошая девочка, — Мадлен хмыкнула. — А главное?
Элина наконец повернулась. В темноте глаза старухи светились жёлтым — кошачьим. Или это просто блики от фонаря?
— Никаких имён. Я не знаю, кто меня нанял. Я не знаю, кто этот купец. Я вообще никого не знаю.
— Умница. — Мадлен протянула мешочек с монетами. — Половина. Пять золотых. Вторая половина — когда вернёшься в мою лавку.
Элина взяла мешочек, даже не взвесила на руке. Она знала вес золота с закрытыми глазами. Десять лет практики.
Десять лет воровства лиц.
— Пора, — сказала Мадлен и растворилась в темноте, как дым.
Элина осталась одна.
Она снова начала считать. Раз-два-три. Вдох. Четыре-пять-шесть. Выдох.
Дверь склада открылась.
Толстяк в дорогом камзоле вышел на улицу, поправил пояс и направился к стене. Охранники отвернулись — привычно, почтительно. Толстяк был их хозяином. Толстяк был тем, кого нужно было подменить.
