Глава 1. «Кровь на первом снегу»
Усадьба Вяземских пробуждалась не по-божески — не с первыми петухами, а много раньше, когда даже ноябрьская мгла еще цеплялась сухим льдом за слюдяные оконца господского дома. Пробуждалась она от лязга железа, надсадного кашля простуженных псарей и того особого, ни с чем не сравнимого звона, который издает дорогая сталь, соприкоснувшаяся с точильным камнем.
В людской чадили жировые плошки, и в их неверном, коптящем свете фигура графа Ильи Андреевича Вяземского казалась вырубленной из единого куска мореного дуба. Он стоял посреди горницы в исподней рубахе, широко расставив ноги в вязаных чулках, и с видимым удовольствием вдыхал густую смесь запахов: кислой овчины от полушубков егерей, терпкого конского пота, доносившегося со двора, и тонкого аромата гвоздичного масла, которым смазывали замки фузей.
— Живей, Фрол, живей! — голос графа был хрипловат со сна, но в нем уже звенела та нетерпеливая нота, что предшествует хорошей драке или попойке. — Не к теще на блины собираемся. Фитили гляди, чтоб не отсырели. В прошлый раз у Прошки в стволе пшик вышел, а не выстрел. Чуть рогатиной кабана не пришлось принимать. Засеку его, олуха, коли нынче осрамится.
Старый егерь Фрол, лицо которого напоминало пересохшее русло лесного ручья — всё в морщинах и темных тенях от пережитых зим, — степенно раздувал трут в рожке. На слова барина он лишь повел косматой бровью, не удостоив Прошку, трясущегося от страха в углу, даже взглядом. Фрол знал: когда в графе Илье Андреевиче загорается этот охотничий огонь, перечить или суетиться — себе дороже. Надобно просто делать дело споро и молча, как лесной дух.
Граф прошел к поставцу, где на серебряном подносе уже дымились кружки с горячим сбитнем. Пряное варево обжигало губы, но именно эта обжигающая сладость с перцем и медом и была истинным вкусом начала зимней потехи. Илья Андреевич сделал глоток, другой, и взгляд его упал на шкуру, распятую на стене горницы для просушки. Это была псовина огромного волка-одинца, добытого им собственноручно в прошлом сезоне. Мех уже «дошел», серебрился на загривке благородной сединой. Граф провел по нему рукой, сминая жестковатый остевой волос.
— Гляди, Елена, — бросил он через плечо, заметив краем глаза жену, тихо, словно мышь, вошедшую в горницу. — Чем не одеяло? Зверь-то какой был. Силен, бестия. Думал, лошадь подо мной порвет. Ан нет. Умом зверь не вышел. Бог ему страх дал, а нам, дворянам, руку и разумение.
Елена Петровна, графиня Вяземская, остановилась у притолоки, кутаясь в пуховый платок. Ей было двадцать три, и из них только три года она носила тяжелый венец замужней барыни. Выходила она за Илью Андреевича по твердой воле покойного батюшки, который в этом степном, жилистом вдовце с горячим взором углядел выгодную партию и защиту для дочери. Защищал граф хорошо — усадьба крепкая, амбары ломятся, дворня вышколена. Но были в этой защите и свои страхи. Главный из них — охота. Не та охота, когда мужики с рогатинами на шатуна идут от нужды, спасая деревню, а эта — барская, шумная, с пороховой гарью и ревом зверя, загоняемого ради забавы.
