Глава первая. Ветер над Ущельем Ржавых Зубов
Пухтор проснулся от того, что ветер сорвал с его лица маску из песка. Она была сплетена из грубых волокон, пропитанных смолой, и держалась на затылке резинкой, но утренний порыв оказался сильнее — он рванул её, как бумагу, и песчинки хлестнули по щекам, оставляя на коже мелкие царапины, которые сразу же запеклись под палящим солнцем. Пухтор лежал на спине в окопе, вырытом в склоне холма, и смотрел, как над головой плывут облака — такие лёгкие, будто их надували из мыльной пены, и они тянулись бесконечной вереницей, не задерживаясь ни на миг. Война пахла сухой глиной и пережжённым металлом, но небо было невинным, и этот контраст резал глаза острее, чем песок. Он потянулся, хрустнув позвонками — звук был сухим, как треск сухой ветки, — и поднялся на ноги, отряхивая с одежды серую пыль, которая налипла на ткань за ночь.
Из окопа открывалась долина, пересечённая траншеями, похожими на шрамы на теле земли. Они змеились в разных направлениях, некоторые были глубокими, с деревянными перекрытиями, другие — мелкими, только для лежки, и в них копошились солдаты, как муравьи в потревоженном муравейнике. Вражеские линии мерцали синим светом — там стояли защитные купола из сгущённой тишины, которые гасили любой звук и делали атаку почти бесшумной. Наши позиции были серыми, глиняными, с торчащими из брустверов ржавыми прутьями, на которых иногда развевались тряпки — их вешали для маскировки, но они давно выцвели и теперь напоминали флаги поражения. Солдаты сидели кто где: чистили оружие, жевали сухой паёк, который крошился в руках, как мел, молча смотрели в одну точку, и в их глазах отражалась пустота, которую не могли заполнить ни приказы, ни надежда. Пухтор знал каждого по именам, но они называли его просто «Господин Шестой» — за способность чувствовать удар за пять минут до того, как он случится. Это умение пришло к нему после трёхсотой битвы, когда он перестал различать свои мысли и вибрации земли, и с тех пор он был для них не человеком, а чем-то вроде барометра, который всегда показывал бурю.
Утром началась раздача «воздуха». Из баллонов с шипением пускали газ, который должен был бодрить и убирать страх, но газ тек тонко, как слёзы, и доходил лишь до тех, кто стоял ближе к офицерской землянке, где трубы были новыми и не прохудились. Остальные, внизу, получали только запах горелого керосина и собственного пота, смешанного с глиной. Рядовой Чиж, подросток с белыми ресницами, которые почти сливались с бледной кожей, подошёл к Пухтору и сказал негромко, оглядываясь, как будто боялся, что кто-то услышит:
