Снег и волшебство
Глава первая. Чёрная кровь на белом снегу
Снег скрипел под ногами с противным, вязким звуком, словно Гром наступал на горсти сухих костей. Мороз стоял такой, что деревья лопались по ночам, и их треск разносился по тайге, как выстрелы из дальнего ружья. Третий день он шёл по следу, и след этот становился всё свежее, всё наглее. Зверь не таился. Зверь знал, что за ним идут, и ждал.
Гром остановился на краю оврага, присел на корточки и провёл пальцем по развороченной коре берёзы. Шатун дрался здесь с кем-то неделю назад, а может, просто точил когти о дерево, метя территорию. Полосы были глубокими, уходящими в белую сердцевину ствола на два пальца. Охотник выпрямился, поправил за спиной тугой лук и почесал щетинистый подбородок. Ему было тридцать, но выглядел он на все сорок — лицо, изъеденное ветрами, глубокие морщины у глаз, жёсткие, как корни, пальцы и вечная настороженность в серых, почти стальных глазах.
— Ну и куда ж ты прёшь, мохнатый, — хрипло сказал он в пустоту. — Не к добру это, когда медведь зимой по лесу шастает. Пора бы тебе спать, а ты гадишь.
Ответа не было. Только ветер тянул с севера, неся с собой запах прелой листвы и… крови. Гром насторожился. Кровь была свежая, человеческая. Или почти человеческая.
Он спустился в овраг, ухватившись за корни, выпирающие из замёрзшей земли. Ноги скользили по насту, но он привычно балансировал, распределяя вес. Внизу, у замёрзшего ручья, лежала туша лося. Распотрошённая, остывшая, но ещё не замёрзшая полностью. Медведь прикончил его сегодня утром, оставил про запас и ушёл в чащу. Гром выругался сквозь зубы. Он знал этого зверя. Три года назад старый лесник, дед Егор, рассказывал про Медведя-Костолома. Зверь, который не боится огня, не боится железа и не уходит от человека. Зверь, который словно искал кого-то.
— Меня ищешь? — спросил Гром у мёртвого лося и усмехнулся собственной глупости. — Ну, я тут.
Он принялся разделывать лося — не для еды, а чтобы понять, как убивал зверь. Удар был страшным. Лапа снесла лосю бок так чисто, будто работал топор мясника. Гром перевернул тушу на бок и замер. На коже лося, прямо над сердцем, отчётливо виднелся отпечаток — не просто рана, а именно отпечаток огромной, пятипалой лапы. Она светилась тусклым, мутным светом, словно кто-то оставил клеймо раскалённым железом.
— Вот это уже сказки, — пробормотал Гром и перекрестился по старой, полузабытой привычке. — Свят, свят.
Он не был суеверным, но за свою жизнь охотника навидался всякого. Однако такое — впервые. Следы вели дальше, в самую глушь, где сосны стояли такими плотными рядами, что через их кроны не пробивался свет. Там, в сердце тайги, гнездилось что-то древнее, что люди перестали замечать, потому что забыли смотреть.
