Минск, 0:57
Вода была черной.
Не темной — темной бывает ночь, темным бывает небо, темной бывает тень от дома на асфальте. Нет. Вода была черной так, как бывает черной только кровь, если смотреть на нее в темноте. Густая. Непроницаемая. Живая.
Оно плыло.
Оно не думало словами. Слова ему не были нужны — они остались где-то там, наверху, в мире воздуха и света, в мире, который Оно помнило смутно, как человек помнит вкус детства. Оно думало ощущениями. Давление толщи на спине. Холод, который не был холодом. Течение, которое скользило по бокам, как чужая рука.
Оно двигалось вдоль дна.
Канал тянулся вперед, прямой и бесконечный, и Оно знало его наизусть — каждый камень, каждую покрышку, каждый ржавый ободок трубы, торчащий из бетона. Оно знало этот канал лучше, чем знало собственное тело. Потому что это и было его тело. Канал. Река. Озеро. Вода.
Наверху горели фонари.
Сквозь толщу они выглядели как мутные луны — желтые пятна, расплывающиеся в черноте, дрожащие, как отражения в разбитом зеркале. Оно замедлило ход. Оно любило смотреть на них. Свет сверху был единственной связью с тем миром, который оно почти забыло, и иногда — редко — от этого света в нем что-то отзывалось.
Что-то человеческое.
Но не сегодня.
Сегодня Оно чувствовало голод.
Голод был не в животе — живота оно не ощущало. Голод был глубже. Он был в самой его сути, в той темной сердцевине, вокруг которой когда-то наросло что-то похожее на душу. Голод был старым.
Оно поднялось выше.
Поверхность была близко. Всего несколько метров. Оно чувствовало ее по-другому — по тому, как свет становился резче, по тому, как вода делалась теплее, по тому, как где-то там, на границе двух миров, воздух касался воды и оставлял на ней тонкую дрожащую пленку.
Голоса.
Оно услышало их раньше, чем увидело. Два голоса. Женские. Смех. Легкий, чуть пьяный, тот самый смех, от которого у людей в груди становится тепло.
Женщины были счастливы.
Оно поплыло медленнее.
Оно поднималось почти вертикально, едва шевеля руками — если то, что у него было, можно было назвать руками. Длинные. Сильные. С перепонками между пальцами. Оно остановилось почти у самой поверхности — так близко, что чёрная вода над ним сделалась тоньше плёнки, и сквозь неё уже пробивался свет фонаря, дрожащий, размытый, живой.
Фонарь.
Две женщины.
Они шли по набережной, держась под руки, и их тени длинно тянулись по бетону, спотыкаясь друг о друга. Одна что-то говорила, вторая смеялась, запрокидывая голову. Каблуки стучали по парапету — нестройно, вразнобой, как стук дождя по жестяному карнизу. Они остановились у поворота, там, где набережная расходилась в две стороны, и Оно увидело, как они обнялись.
