«Как могу, подружки, петь?
Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
В грусти одинокой.
Год промчался — вести нет;
Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
Им лишь сердце дышит»1
– А ну брысь, пигалицы!
Ставни со стуком отворились, из окна по пояс высунулся дедко и ну браниться! Подруженьки прыснули и бросились наутёк.
– Мужик! Мужик! – хохотали они. – Стало быть, мужней тебе в этом году ходить, Ветлушка!
Ветлая бежала со всеми вместе, да сердечко от веселия не заходилось. Она гадала не от большой охоты, а потому только, что, коли опять дома сидеть да вздыхать, батюшка изведётся. Вот и носила она своё горюшко по деревне от избы к избе и вместе с прочими девками слушала под окнами. Считали так: коли окликнешь, и отзовётся хозяйка, не жди сватов до следующей зимы. А коли хозяин, то вышивай милому рубаху да готовь праздничный убор. Ветлае навроде везло: дедко, хоть и старше иного дуба в роще, но всё ж был мужем.
Когда взялись полоть снег, свезло вдругорядь – колечко девке в ладонь легло, словно не роняла она его в сугроб, а сразу в кулаке принесла. И башмачок, перекинутый через забор, тоже указал мыском от ворот. По всему выходило, что надобно ждать свадебку. А Ветлае тошно! Не от того, что суженый не мил и не от того, что страшно родные стены покидать. А от того, что тот, о ком все думы, вот уже год не присылал ни весточки.
Потому и снег скрипел дурно, и месяц светил тускло, и близящийся праздник Перелома не грел душу. Да и вся целиком Пеканька провались – Ветлая не заметила бы. Подружки знай шутят! Кто ледышку на соломенную крышу закинет, кто замычит ровно корова, кто рявкнет:
– Отворяй, хозяин, двери, неси яства да монеты звонкие, не то водою крыльцо обольём – костей не сосчитаешь!
Иные в самом деле отворяли да выносили пироги с киселём. Что уж, и сами, было время, таскались так по дворам в морозные ночи да, прикинувшись силою нечистой, запугивали сосельчан. Иные, напротив, гасили лучины и сидели тихо-тихо, дескать, нет дома никого. Испокон веков так повелось: кто от тварей Безлюдных откупается, а кто прячется. Но во враках сказывают, что и третьи бывают. Те, кто не робеет перед нечистиками и добром не делится, а выступает супротив да грудью защищает то, что дорого. Но таковые, верно, только во враках и остались.
С вечера по деревне ходили раздельно: девки с одной стороны, парни с другой. А к полуночи встречались на серединке, занимали избу, приготовленную намедни, да глядели, кто чего добыл. Вот тогда-то начинался пир! Пение, да пляски, брага да травяной взвар, печево да колбасы – праздник! А всего лучше, что помиловаться можно без родительского надзора. Ветле только миловаться было не с кем… Оно всякий бы рад красавицу приголубить: хороша собою была В
