Максим Орлов понял, что ночь испорчена, не тогда, когда Инга замолчала.
После близости люди молчат по-разному.
В гостиницах это молчание пахнет крахмалом и чужой ванной. В случайных квартирах - чужим бельём, чашками, оставленными на полу в спешке, попытками не смотреть друг на друга слишком долго после того, как уже всё случилось.
У Инги было иначе. Пахло мятой из чашки на подоконнике и тёплой пылью от батареи. Занавеска у окна шевелилась едва заметно. За дворами шёл проспект, но сюда доходил только низкий гул машин.
Квартира была маленькая и тёплая. Не бедная, не нарядная, не специально уютная. Просто её.
Книги у стены стояли криво. На батарее сохли чёрные колготки. Возле стула валялся один носок, в бутылке из-под вина торчали сухие цветы.
Такой беспорядок обычно успокаивал Максима: его трудно придумать заранее.
На полу в круге лампы лежала его рубашка.
Два часа назад он держал её в руках и собирался уйти.
Инга положила ладонь ему на запястье и сказала:
— Останься ещё немного.
Он остался.
Теперь она лежала рядом на узком диване, укрытая до талии.
Волосы рассыпались по подушке. Одна прядь прилипла к губе.
Максим убрал её пальцами, не думая. Он всегда так делал: поправлял край салфетки, закрывал ящик, если тот оставался приоткрытым, убирал с лица женщины волосы, когда она лежала совсем близко.
Инга улыбнулась, не открывая глаз.
— Я знала, что ты это сделаешь.
Он не сразу ответил.
Ничего страшного не произошло. Женщина могла знать такую мелочь после ночи с мужчиной. Могла заметить его привычку всё поправлять.
Но эта мысль пришла уже после.
Сначала под рёбрами стало холодно.
— Что именно? — спросил он.
— Волосы уберёшь.
Она открыла глаза.
В них не было тайны. Вот что было хуже всего.
Инга смотрела спокойно, немного сонно. Плечо выскользнуло из-под шерстяной ткани, на шее оставался слабый след от его губ. Всё было на месте: кожа, усталость, смятый диван, чашка на подоконнике, её дыхание у его руки.
Максим заставил себя улыбнуться.
— Я настолько предсказуем?
— Нет, — сказала она. — Просто ты внимательный.
Она сказала это без кокетства. Буднично. И от этого стало хуже. Перед ним была женщина, которая не отстранялась от его руки. Во всяком случае, всё выглядело именно так.
За последние месяцы он научился бояться не крупных странностей. Крупную странность можно предъявить: другу, врачу, самому себе. У неё есть форма. Запись, фотография, свидетель, событие.
Хуже были мелочи.
Взгляд, задержавшийся мимо лица.
Пальцы на плече, не изменившие нажима, хотя разговор уже стал другим.
Смех, начавшийся на долю секунды позже и всё равно попавший точно.
