Она проковыляла по мокрому осеннему скверу, волоча за собой целлофановые мешки с картонками, тряпками и ещё какой-то дрянью, свернула во двор и присела на скамейку. И собака была с ней, вся всклокоченная, маленькая и сердитая, с блестящими чёрными глазами – она свернулась у ног старухи клубком грязно-серого меха. Взрослые, спеша по домам после работы, подозрительно косились на них. Мы с Гариком и Тоби поначалу держались поодаль, но любопытство вело нас всё ближе и ближе. Тоби, принюхиваясь и виляя хвостом, подошёл почти к самой скамейке, и собачка вдруг вскочила и низко, сипло залаяла, а Тоби вместо того, чтобы залаять в ответ, поджал хвост и прижался к моим ногам. Старуха что-то прохрипела и начала с трудом подниматься со скамейки, и тогда мы развернулись и помчались домой.
Уже из окна я видел, как она собирает свои мешки и плетётся по двору, на дальний его край, и потом в узкий проход, ведущий за гаражи. Хорошо, что она ушла, сказала мама, тоже выглянув в окно, не хватало ещё, чтобы она тут поселилась. Но она поселилась – поселилась за гаражами.
Мама говорила: Фрол, не ходи за гаражи, там порядочным людям делать нечего! – ну и вообще, чего там за гаражами такого интересного? Только грязь и пустырь до самой железной дороги. И порядочные взрослые люди туда и не ходили, но нас с Гариком, конечно же, с невероятной силой тянуло за гаражи. Мы были ещё мелковаты, чтобы с полным правом сидеть по вечерам у бочек с горящим мусором и курить дешёвые сигареты, или под свист и ободряющие крики драться до первой крови на пыльном пустыре. Но и без этого нам было, чем заняться за гаражами – мы искали редкие сокровища среди мусора и хлама в развалинах, прыгали с крыши на крышу или просто сидели на нагретом солнцем рубероиде и глазели на проносящиеся за пустырём серебряные поезда. И мы всё-таки были достаточно взрослыми, чтобы старшие почти не гоняли нас.
Так что вечером, когда я выводил Тоби на прогулку, Гарик тоже спускался из соседнего подъезда, и сначала мы степенно гуляли по двору, а потом, улучив момент, сворачивали в узкий проход, петляли по замусоренному лабиринту среди заброшенных гаражей, понемногу превращающихся в руины, переходили по доске вонючий ручей и оказывались на той стороне, за гаражами. Мама ругалась, когда замечала, что мы опять ходили туда, но я говорил, что Тоби нужно побегать, а во дворе ведь толком и не побегаешь.
Я действительно спускал Тоби с поводка, и он носился вокруг, пока мы шли налево вдоль гаражей, туда, где Тушкан и его пацаны собирались вокруг бочки с горящим мусором. Одни сидели на скамейках, сколоченных из досок, другие на старых ящиках, а кто-то и просто на брёвнах. В облезлом плюшевом кресле восседал сам Тушкан – с висящими щеками и оттопыренными ушами, широкий и грузный в своей вечной синей олимпийке. И нас вряд ли подпускали бы близко к мусорному костру, если бы не Тоби. Завидев рыжий завиток хвоста с белым кончиком и услышав звонкий лай, Тушкан расплывался в улыбке и даже привставал с кресла, чтобы потрепать подбежавшего Тоби по загривку. Тушкан относился к Тоби с необычной нежностью, и тень этой нежности, падающая на нас – Э, Фрола не тронь! – служила нам пропуском в мир старших, то есть за гаражи и налево.
