В октябре две тысячи тридцать второго года к Василисе пришли за удачей. Для кота.
Клиентку звали Элеонора Аркадьевна. Шестьдесят семь лет, бывший директор музыкальной школы, шляпка с вуалеткой, переноска в руках. В переноске — кот. Рыжий. Огромный. Сердитый.
— Это Бетховен, — сказала Элеонора Аркадьевна. Поставила переноску на стол. — Ему не везёт.
— В чём? — спросила Василиса.
— Во всём. — Элеонора Аркадьевна поджала губы. — С сентября. Упал с балкона — третий этаж. Цел. Но обижен. Застрял в стиральной машине. Цел. Но обижен. Съел ёлочную игрушку, — она понизила голос, — в октябре. Где он её нашёл — я не знаю. Ёлка у меня на антресолях. — Пауза. — Ветеринар говорит — характер. А я говорю — сглаз.
Модест на печке открыл один глаз. Посмотрел на рыжего в переноске. Долго.
— Рыжий, — сказал он с бесконечным презрением. — Двести двадцать два года. Ко мне — рыжего. На приём.
Бетховен в переноске зашипел. Он, кажется, всё понял.
Элеонора Аркадьевна, разумеется, услышала «мяу» и «ш-ш-ш».
Василиса посмотрела на нитки.
От Бетховена — во все стороны — шли нитки. Толстые. Рыжие. Нахальные. К хозяйке. К холодильнику. К балкону. К голубям на соседней крыше — особенно толстая. И ещё — одна. Тоненькая. Серая. Колючая. Как репейник. Вниз. Куда-то за город. Нет — в город. В центр. В кремль.
Василиса нахмурилась.
— Элеонора Аркадьевна, — сказала она. — А вы в сентябре — где были? С ним? Вместе?
Элеонора Аркадьевна подумала.
— Нигде, — сказала она. — Дома. — Пауза. — Ну, внук приезжал. Из Самары. Он мне телефон настроил. Чтобы я видео смотрела. — Она достала из сумочки телефон. Новый. В чехле с нотами. — Он мне подписок наставил. Котиков. И ещё какого-то мальчика. Местного. Сказал — «ба, это из Сызрани, прикольный».
— Какого мальчика?
Элеонора Аркадьевна потыкала в экран. Повернула к Василисе.
На экране — канал. Аватарка — подросток в капюшоне, с фонариком, на фоне чего-то тёмного и кирпичного. Название: «НИКИТОС НОЧЬЮ». Подписчиков — сто сорок тысяч.
Последнее видео: «ЧЕЛЛЕНДЖ: НОЧЬ В ЗАБРОШЕННОМ ЦЕХУ НПЗ. ОДИН. БЕЗ СВЕТА. 18+».
Василиса узнала его сразу. Хоть и в капюшоне. Хоть и с фонариком. Хоть и с голосом, который начал ломаться и теперь был то басом, то фальцетом.
Никита.
Тарасов Никита. Которому в двадцать шестом году бабушка заговорила ночник. От темноты. Девять лет. Оплата — рисунок с котом. Кот фиолетовый, шестиногий. До сих пор висит у неё на холодильнике.
Теперь Никите было пятнадцать.
— Бетховен со мной смотрит, — сказала Элеонора Аркадьевна. — Всегда. Ему нравится. Особенно где темно и мальчик кричит. — Пауза. — В сентябре мальчик в какой-то подвал лазил. В шахту. Бетховен смотрел — не отрываясь. А на следующий день — с балкона.
