Пять лет назад
Кэлен Эшворт
Дом пах лилиями и холодным воском — запах похорон, который, как оказалось, ничем не отличался в мире магии от мира обычных людей.
Он сидел в отцовском кабинете один, всё ещё в чёрном костюме, в котором час назад стоял у могилы, и смотрел на кожаную папку, которую нашёл в нижнем ящике стола, там, где отец хранил вещи, не предназначенные для чужих глаз.
Двадцать три года. Возраст, в котором положено делать глупости и заканчивать университет, а не хоронить обоих родителей в одну неделю и наследовать кресло, которое весило больше, чем весь остальной мир вместе взятый.
Он открыл папку не потому, что был готов, а потому, что не открыть её означало бы поставить точку в жизни отца, не узнав, чем она заканчивалась.
Внутри были документы. Старые, пожелтевшие, некоторые — почти истлевшие от времени, но подписи на них читались ясно, а печати не оставляли места сомнениям. Кэлен читал медленно, чувствуя, как что-то холодное и тяжёлое опускается внутри него с каждой новой страницей.
Кража. Не абстрактная историческая вражда двух Домов, которую он с детства принимал как данность, а конкретное, доказанное, подлое предательство: дед Алисы Вейн, человек, чьё имя произносили с уважением на каждом приёме Совета, обманом отобрал землю у семьи Эшворт три поколения назад, использовав лазейку в Договоре, которую сам же и создал.
Отец знал. Отец собирал доказательства годами, готовясь вынести дело перед Советом, готовясь уничтожить репутацию Дома Вейн окончательно и бесповоротно, вернуть украденное с процентами унижения, которые Кэлен, читая аккуратные пометки на полях документов, отчётливо слышал в отцовском голосе, хотя того больше не было в живых, чтобы произнести их вслух.
Он должен был закончить это со мной или без меня. Теперь заканчивать придётся мне.
Кэлен закрыл папку, но не убрал её в ящик. Вместо этого он подошёл к окну, глядя на сад резиденции, укрытый вечерними сумерками, — тот самый сад, где отец учил его различать растения, ловить магию земли пальцами, быть тем, кем предстояло стать.
Он не знал Алису Вейн. Не по-настоящему — только по холодным, формальным обменам взглядами на детских приёмах много лет назад, только по одному случайному дню, о котором сам уже почти забыл, если бы не старая, странная привычка вспоминать его в моменты, когда мир становился слишком тяжёлым: девочка с серьёзными глазами, слишком робкая, чтобы попросить вторую порцию торта.
Он подумал о ней сейчас — не потому, что документы в его руках требовали этого, а потому, что мысль о ней была единственной, что не причиняла боли в этот бесконечно долгий день.
