ПРОЛОГ: СОН ВОЛКА
Последний луч солнца, густой и тягучий, как мед, увяз в частоколе и умер в тенях, тянущихся от длинных домов с покатыми крышами. Воздух в стойбище клана Седогривых Волков был насыщен запахами хвои, дыма и томящегося на огне мяса — знакомое, уютное дыхание дома, которое юный Эйнар впитывал всей кожей, словно бальзам. Он сжал пальцы на шершавой коре тотемного столба, чувствуя, как знакомое тепло растекается по ладони — тихий, ровный пульс «Великого Сна». Не звук, а скорее вибрация, пронизывающая землю и уходящая куда-то вглубь, под корни гор. Сон Волка. Хранитель, источник силы, душа его рода. Эйнару впервые предстояло провести полноценную ночь на Страже у его границы, и от этой мысли в груди разливалась гордая, сладкая тяжесть.
Ему было шестнадцать зим, и сегодняшняя ночь должна была стать его первой Стражей. Честь, о которой он мечтал с тех пор, как впервые смог удержать в руках отцовский топор, не уронив его от тяжести. Он ловил взгляд отца через костер — тот кивнул ему, коротко и жестко, но в уголках его глаз, обветренных северными ветрами, светилось одобрение. А рядом, старательно нанизывая ягоды брусники на тонкую травинку, сидела Сигрид. Его младшая сестренка, всего девять зим от роду. Сегодня утром она подарила ему свой первый удавшийся, не развалившийся в руках, венок из сосновых веток. «Чтобы Волк видел, что ты свой, и не прогнал в темноте», — сказала она, серьезно вытаращив свои кареглазые совиные глаза. Венок сейчас лежал у подножия столба — талисман и обещание вернуться.
Он обернулся, окидывая взглядом готовящееся к празднику стойбище. Женщины нанизывали на вертела туши свежезабитых кабанов, их смех звенел в вечерней прохладе, словно ледяные ключики. Старики, устроившись на бревнах, тихо беседовали, попивая мутный бражный напиток из рогов, и их седые бороды колыхались в такт размеренным историям о былых охотах. Дети с визгом носились между домов, их босые ноги шлепали по утоптанной земле, выбивая такт, знакомый с колыбели.
Идиллия. Картина, которую Эйнар видел сотни раз, но сегодня она казалась ему особенно хрупкой и ценной, словно первый лед на ручье — сверкающий, совершенный и обреченный. Он хотел запомнить каждую деталь: как дым стелется низко, будто стыдясь уйти от тепла очага; как красный отсвет плава играет на щеках Сигрид; как знакомый запах хлеба, испеченного матерью, смешивается с обещанием праздника.
— Нюхаешь ветер, щенок? — хриплый голос старого Торвальда вывел его из раздумий. Седовласый воин с лицом, испещренным шрамами, как карта былых сражений, прислонился к соседнему столбу, скрестив на груди руки. От него пахло дымом, кожей и непоколебимой уверенностью, как от скалы.
