Четвёртого декабря 1530 года, в день Святой Барбары, на улицах Литультофа было не протолкнуться. Фермеры с окрестных деревень толпились у лавок, нарядно одетые горожане высыпали из домов. На missa pro sancto[1] прибыли из загородных поместий знатные семейства. Торжественное шествие по соборной площади уже закончилось, хвост процессии втянулся под своды главного нефа храма, где и без того было тесно. Собор Святой великомученицы Илиопольской утопал в праздничном убранстве. Говорили, что, несмотря на скромные размеры и многочисленные перестройки, красотой своих внешних очертаний он превосходил все церкви здешнего края. Особенно живописно смотрелась восьмигранная западная башня с каменным резным порталом. При первых, ещё довольно негромких звуках органа, бормотание и шум в толпе окончательно смолкли. Литургия, призванная воззвать к единению сердец, должна была начаться с единения голосов, и верующие, внимая льющимся сверху с хоров звукам органа, готовились петь первый гимн.
— Он здесь, — одними губами произнёс стоящий на хорах человек, небрежно склонившись к органисту, и демонстративно поправил нотный лист.
Тот кивнул, принимая к сведению его слова, и, дождавшись особенно мощного аккорда, заглушающего любые голоса, также тихо ответил:
— К алтарю он не сунется. Его цель рядом.
Тот, кто притворялся перевертмейстером[2], снова потянулся правой рукой к нотным листам на пюпитре органа, но неожиданно сделал короткий, выразительный жест, словно набросил кончиками пальцев на что-то лёгкую ловчую сеть, и тут же, словно ничего странного не произошло, вернулся к партитуре. Только блеснул кровавой каплей камень в его перстне.
— Рыбка попалась, — удовлетворённо сообщил он.
— Пока ещё нет, — органист слегка покачал головой. — Думаю, он не станет рисковать и нападёт, лишь когда войдёт в полную силу. Продолжай следить за ним.
Орган на пару секунд смолк. Верующие шумно поднялись. Певчие на хорах, повинуясь жесту кантора, набрали воздуха в лёгкие. Мелодия святого гимна хлынула с хоров и была подхвачена стоявшими внизу. Начавшись с чистых, выверенных голосов певчих, она набирала силу и мощь звучания, наполняя собой всё пространство собора, обволакивая каждого поющего и погружая его в море всеобщего ликования, что широко плескалось теперь под сводами древнего собора.
Перевертмейстер, стараясь не привлекать внимания, тихо скользнул в сторону певчих. Его движение осталось незамеченным для всех, кроме того, кто стоял в тени небольшой арки, на верхней ступени лестницы, ведущей вниз с хоров в боковой неф. Декан собора, вместо того чтобы давно занять своё почётное место на скамье с высокой резной спинкой, почему-то медлил, пристально вглядываясь из сумрака лестничного проёма в лицо молодого певчего, стоявшего в первом ряду. И на это были очень весомые причины. Пальцы декана тоже двигались весьма странно, словно он копировал движения органиста.
