УСТАВ
Глава 1. Пепел кедрача
Февраль на Алтае не заканчивается — он обрывается. Солнце здесь не восходит, оно выползает над пиками Белухи бледным, равнодушным пятном, чтобы через четыре часа снова нырнуть за Сумультинский хребет. В Уймонской долине ночь длится вечность, и единственным мерилом времени служит треск лопающегося льда на реке Бирюксе.
В молельной избе было холоднее, чем снаружи. Лука сидел на низкой скамье, поджав ноги под рушник. От земляного пола тянуло могильной сыростью, а от стен из листвяка — смолистой тоской. Перед ним лежала доска. Липовая плашка, ради которой он два дня шел по бурелому, пока буран не загнал его в охотничью заимку.
Пальцы Луки были синими от холода, но когда он брал в руки резец, дрожь проходила. Он был иконописцем. Не ремесленником, что накладывает темперу по прописям, а писцом — тем, кто переводит божественный свет на дерево. Его иконы пугали старух: глаза святых на них казались живыми, слишком страдающими для райского покоя.
— Опять маешься? — голос раздался не со стороны входа, а словно спустился сверху, из-под потолочных матиц.
Иона вошел бесшумно, несмотря на тяжелую медвежью шубу. Духовнику общины перевалило за шестьдесят, но время обошло его стороной, лишь высушив кожу до цвета старого пергамента. Свет лучины отразился в его глазах — прозрачных, ледяных, без дна.
— Запах ловлю, отче, — тихо ответил Лука, не поднимая головы. — Смола играет. Завтра левкасить буду.
Иона подошел сзади. Тень наставника упала на доску, перечеркнув едва намеченный киноварью лик Спаса. Лука инстинктивно дернул плечом, пытаясь закрыть работу.
— Греешь глину своим дыханием, сыне, — Иона говорил нараспев, цитатно, как читают Часослов. — А глина-то мертва. Ты ей душу вдохнуть хочешь? Гордыня это, Лука. Худшая гордыня. Спасов образ рублевские мужи писали, слезами умываясь, постом строгим. А ты... лесом пахнешь. Зверем.
— Бог создал зверя прежде человека, — огрызнулся Лука, забывшись. — Значит, в звере чистоты поболе будет, чем в попе никонианском.
Удар посоха о половицу прозвучал как выстрел. Лука вздрогнул. Посох Ионы был выструган из корня маральника, твердого как железо.
— Язык прикуси, — прошипел наставник. Лицо его исказилось, утратив сходство с иконой. — Никониане — тьфу. Смердят они геенной. А вот прелесть твоя духовная... Она сладкая. Диавол медом мажет, чтоб проглотил ты крючок не жуя. Чувственность твоя погубит род наш.
Иона ткнул посохом в плечо Луки. Было больно, но юноша стерпел. Боль была привычной. Вся жизнь в скиту состояла из поклонов, холода и вины.
