Была тишина. Не просто отсутствие звука, а субстанциональная тишина ложного вакуума, плотная, вязкая, обладающая собственной гравитацией. Она заполняла кабинет, прижималась к стенам, обволакивала каждый предмет – массивный дубовый стол c бумагами, стеллажи с книгами, темнеющие в углах, старый глобус с потёртой от времени поверхностью. Из-под этого слоя молчания едва просачивался шелест листьев за окном – последних осенних листьев, цеплявшихся за ветки старого клёна, будто за обрывки времени.
Леонид Ильич Воронов сидел, откинувшись в кожаном кресле, и вселенная коллапсировала до размеров экрана, мерцающего в полумраке. На нём – строки гипнотически совершенных формул, танцующие в ритме его почти остановившегося дыхания. Он писал письмо. Не электронное, даже не на печатной машинке, а перьевой ручкой деда-картографа, тяжёлой, латунной, с потускневшим от времени пером. Чернильница стояла рядом, тёмно-синяя, почти чёрная. Бумага – плотная верже, с едва заметной фактурой, впитывающая чернила медленно, с достоинством. Каждая буква ложилась с тихим, похожим на шепот, скрипом. Письмо в точку невозврата. Или в ту область пространства решений, куда даже математика заходила, затаив дыхание, сняв шляпу.
За окном ветер листал кленовые страницы – жёлтые, багровые, ржавые. Они отрывались и кружились в неуверенном танце, прежде чем упасть на промокший от дождей асфальт двора. Леонид оторвал взгляд от бумаги. Ветер. Он думал о фазовых переходах. О том, как в момент выбора система колеблется на грани, и один квант случайности, один фотон, пролетевший под неправильным углом, решает, в какую сторону она рухнет. Навсегда.
Он думал о других вселенных. Там, где в 1978-м его волновая функция не совершила туннелирования в геологию по настоянию отца. Там, где он не сжёг тот первый, детский трактат о множественных мирах, написанный на обороте школьных тетрадей. Там, где в 2003-м он нашёл в себе не рациональную осторожность, а дикую, безумную силу для квантового скачка через океан – на ту конференцию, где они должны были встретиться. Там, где декогеренция не развела его и Аню по разным историям, словно два электрона, потерявшие спутанность. И она – живая, настоящая, с морщинками у глаз от смеха, а не от боли – сейчас бы ворчала, что он опять работает в воскресенье. Запах её кофе, горьковатого и густого, был бы якорем в этой, а не в какой-либо иной реальности. Физическим законом, удерживающим мир от распада на вероятности.
Теория Воронова о мультиверсе была не прорывом, а капитуляцией. Признанием поражения. Она не утверждала радостную множественность миров, где все возможности реализованы. Она постулировала трагическую неполноту любого единичного опыта. Каждый выбор не создаёт новые миры – он ампутирует части тебя самого, оставляя в единственной оставшейся реальности шрамы от неслучившихся жизней. Он не искал новые миры. Он искал оправдание для невыбранных путей, для тишины в квартире по вечерам, для пустого второго места за столом. Для той амплитуды вероятности, которая в его реальности обратилась в ноль, оставив после себя лишь призрачный интерференционный узор на краю сознания.
