Глава 1. Пепел и Милосердие
Запах гари пропитал всё. Он был вездесущ, как дыхание самой смерти, — густой, удушливый, сладковато-тошнотворный от сгоревшей плоти и горький от обугленного дерева. Он въедался в лёгкие с каждым вдохом, оседал на языке терпким пеплом, лип к коже, смешиваясь с потом и запёкшейся кровью, пропитывал волосы, одежду, саму душу, казалось, пропитывал. Этот запах нельзя было стряхнуть, от него нельзя было спрятаться, он проникал в каждую пору, в каждую клеточку измученного тела, становясь частью тебя самой. Лия стояла по колено в том, что ещё вчера утром было её домом, её улицей, её жизнью, её миром, — теперь это было лишь серое, колышущееся море пепла, простирающееся во все стороны, насколько хватало глаз. Из этого моря тут и там торчали обугленные остовы балок, словно рёбра какого-то исполинского, погибшего зверя, — чёрные, скрюченные, всё ещё дымящиеся, они тянулись к небу, как немые свидетели произошедшего кошмара. Дым поднимался тонкими, дрожащими струйками, лениво уползая в равнодушное, словно выцветшее от ужаса, небо, и в этом дыме мерещились ей призрачные силуэты — то ли ангелы, пришедшие забрать души умерших, то ли демоны, наслаждающиеся зрелищем разрушения. Солнце, багровое и размытое, висело над горизонтом, как незаживающая рана, как открытая язва на теле мироздания, и его тусклый, болезненный свет придавал картине разрушения ещё более зловещий, нереальный, почти инфернальный оттенок, заставляя тени плясать и корчиться среди руин, словно живые существа.
Тишина стояла оглушающая. Она была не просто отсутствием звуков — она была самостоятельной сущностью, тяжёлой, давящей, заполняющей собой всё пространство, проникающей в уши и остающейся там звенящим, ватным гулом. Лишь изредка, где-то в глубине руин, с тихим, почти интимным шипением проседал и рассыпался уголёк, рассыпая вокруг себя сноп крошечных искр, да ветер, прилетевший с востока, холодный и безучастный, шевелил серую пыль, вздымая её в воздух призрачными, танцующими вихрями, которые кружились на месте, словно заблудившиеся души, не находящие пути в загробный мир. Лия не плакала. Слёзы кончились, или, может быть, они просто испарились от того невыносимого жара, который всё ещё исходил от остывающих углей, от той адской температуры, что превратила дерево в уголь, а человеческие тела — в неузнаваемые, скрюченные фигуры, застывшие в последнем, предсмертном объятии. Внутри неё было пусто. Так же пусто, как в выгоревших глазницах того, что она когда-то называла домом. Эта пустота была не просто отсутствием чувств — она была активной, пожирающей силой, которая высасывала из неё саму волю к жизни, само желание продолжать существование в этом обезумевшем, жестоком мире. Мать… Отец… Младший брат Тим, который ещё вчера смеялся, запуская с ней самодельного змея, сделанного из старой простыни и ивовых прутьев, — его смех всё ещё звенел у неё в ушах, такой чистый, такой беззаботный, такой невыносимо живой. Всё это исчезло. Превратилось в жирную копоть, осевшую на стенах уцелевших каминов, в этот самый пепел, хрустящий под ногами, в этот самый дым, уносящийся в небо и растворяющийся в бесконечной синеве, словно ничего и не было.
