Бисквитному Дракончику за всё, что было сделано для того,
чтобы эта история была рассказана,
и
Ивану Григорьевичу С., чьи опыт и эрудиция пришли мне на помощь
в один из самых сложных моментов написания этой книги, –
искренняя и бесконечная благодарность автора.
Апрель 2096, Ленинград
Звонок в Первом Синтетическом Театре давали первый и единственный. Начинался он с одного робкого удара — первой капли, оторвавшейся от пухлого тела тучи. Продолжался звонким перестуком капель, наперегонки рвущихся к земле. Заканчивался — глухим громовым раскатом, после которого освещение в театре гасло, чтобы немедленно вспыхнуть ярче, чем прежде. Опоздавших «к грому» в зал никогда не впускали.
В этот пасмурный апрельский день публика столпилась у массивных дверей тёмного стекла, внутри которых горели холодным голубым пламенем далёкие звёзды, задолго до «первой капли». Забыт был театральный буфет, нарочито традиционный что в меню, что в интерьере; обезлюдели тематические выставки в подвале и под крышей, посетители которых обычно вбегали в зал последними, перед самым раскатом грома.
Сегодня цена опоздания была бы слишком высокой: Синтетический Театр давал премьеру свето-проекционной оперы «Скульптор», посвящённой первым людям в дальнем космосе. Ни один завсегдатай не мог позволить себе пропустить такое событие.
Последние зрители появились у проходов в ложи поздно, всего за несколько минут до грома, когда лёд ожидания уже треснул, и людская река, бурля и волнуясь, встискивалась в отведённые ей пределы. Четверо очень сдержанных мужчин в простых чёрных костюмах и модных в прошлом сезоне рубашках с капюшонами совершенно не привлекли внимания публики: в ложу прошли быстро, не оттоптав ни одну туфлю из блестящего серебристого металла; вычурностью нарядов и манер не поразили; учинить скандал не попытались. Так зачем же на них внимание обращать?
И грянул гром. Вслед за ним ударила молния — ослепительная, чисто-белая, вопреки обыкновению оставившая после себя не ровный свет прожекторов и софитов, а синеватую тьму. Не успели зрители зашептаться, обсуждая, чего ещё новаторского ждать от гениальной Когтевой, как на занавесе зажглись глубоким фиолетовым светом слова: «Для космоса человек всё равно, что мрамор для скульптора». И, внезапным низким крещендо1 струнной группы, опера началась.
Четверо мужчин в ложе были чуть ли не самыми внимательными её слушателями. Замерев, они следили за тем, как в широкое и плавное оркестровое звучание вторгся какой-то совершенно новый, режущий ухо, звук, и как часть оркестра присоединилась к его теме. Как слились воедино мотивы корабля и капитана, и как оборвалась на высокой ноте нервная арфа.
