Ветер с севера, холодный и неумолимый, словно дыхание самой смерти, приносил с собой не только запах пепла и мокрой, пропитанной кровью земли, но и едва уловимый, тошнотворный аромат горелого мяса, который вплетался в общую симфонию разрушения, создавая ту неповторимую, удушливую вонь, что навсегда остается в памяти тех, кому довелось пережить подобное, и этот тяжелый, всепроникающий запах въедался в грубую, задубевшую от походной жизни ткань одежды, проникал в каждую пору кожи, отравлял само дыхание, словно сама измученная, истерзанная земля пыталась навсегда запечатлеть в памяти тех, кто остался жив, весь ужас произошедшего здесь, весь кошмар, разыгравшийся на этом месте.
Айрин стояла на краю разоренной дотла деревни, неподвижная, как изваяние, как призрак, восставший из пепла, и глядела, как догорает последний уцелевший амбар, последнее напоминание о том, что здесь когда-то кипела жизнь, что здесь жили люди, растили детей, возделывали землю, и языки пламени, оранжевые, красные, почти белые в своей сердцевине, жадно лизали почерневшие, обугленные бревна, выбрасывая в низкое, тяжелое, затянутое бесконечными тучами небо снопы искр, которые, поднимаясь вверх, кружась в безумном танце, растворялись в бесконечной серой пелене, и казалось, что само небо вот-вот прохудится от этого невыносимого жара, от этой бесконечной агонии дерева и плоти, от этого всепожирающего огня, который, казалось, готов был пожрать весь мир.
Деревня, раскинувшаяся у подножия невысокого, поросшего вереском холма, называлась Ясеневый Лог, и теперь, глядя на то, что от нее осталось, Айрин понимала, что это название звучало горькой, болезненной, издевательской насмешкой, потому что от знаменитых на всю округу ясеней, что когда-то окружали поселение плотным, надежным кольцом и давали ему имя, не осталось ровным счетом ничего, кроме обугленных, почерневших остовов, похожих на скрюченные, скрючившиеся в предсмертной агонии пальцы мертвецов, тянущиеся к равнодушному, безучастному небу в безмолвной мольбе о пощаде, которая так и не пришла, а от домов, в которых еще вчера жили люди, смеялись дети, горели очаги и пахло свежеиспеченным хлебом, не осталось ничего, кроме груд дымящихся, тлеющих головешек и холодного, серого, вездесущего пепла, устилающего землю, как погребальный саван, как последнее одеяние мертвого мира.
Айрин осторожно, стараясь не производить лишнего шума, хотя в этом уже не было никакой необходимости, переступила через опрокинутую, разбитую в щепки телегу, лежащую поперек дороги, и под ее походным сапогом из грубой, потемневшей от времени и непогоды кожи хрустнула обгоревшая ветка, рассыпавшись в мельчайшую пыль, которая тут же поднялась в воздух, закружилась, затанцевала и смешалась с пеплом, лениво кружащимся в каком-то потустороннем, завораживающем танце над мертвой, оскверненной землей, и этот танец был похож на насмешку, на издевательство, на пляску смерти, которая пришла сюда и собрала свою жатву.
