Склад встретил Рябинина запахом карболки, бумажной пыли и сладковатой гнили подмороженных корнеплодов.Он переступил порог, прижимая рукав шинели к носу. Лампа под потолком мигала, никак не решаясь то ли перегореть, то ли разгореться. Стеллажи уходили в темноту рядами -железные, крашенные суриком, с инвентарными номерами на табличках. Отопление дали по норме две недели назад: включили и забыли. Изо рта шёл пар.Рябинин стоял, растирая ладони. Пальцы уже начали деревенеть -всегда первыми. В сорок пятом он мог сутками идти по болоту в разбитых сапогах и не чувствовать холода. Теперь час на сквозняке -и металлический сустав в колене начинал скрипеть, отдаваясь в бедро тупым, нудным ударом. Он носил протез десять лет и до сих пор не привык. Не к боли -к звуку. Каждый шаг напоминал: ты не целый.Он достал папиросу, сунул в зубы, но закуривать не стал -не на складе. Просто держал, чтобы рот был занят.Тушёнка была изъята. Месяц назад на Тушинском рынке опергруппа взяла ящик. Половина банок оказалась левой -документы липовые, печати размытые, накладные выписаны на несуществующий мясокомбинат. Начальник брызгал слюной, тыкал пальцем в сводку: «Это хищение социалистической собственности, капитан! Ты понимаешь, что это значит?» Рябинин понимал. Он кивал и думал: «Дайте мне время. Просто дайте время, и я найду, откуда она взялась». Это дело было последним, которое у него не забрали. Всё остальное уже передали молодым -тем, у кого обе ноги целы и партбилет без взысканий.Он вздохнул и принялся перебирать жестянки.Рука двигалась машинально: взять, осмотреть, перевернуть. «Говядина тушёная». Этикетка, штамп, дата. Следующая. «Говядина тушёная». Штамп смазан. Ещё одна. Рябинин работал молча, только протез поскрипывал, когда он переносил вес на больную ногу. Холодные, все как одна. Пальцы уже почти ничего не чувствовали. Он согрел ладони дыханием -пар осел на костяшках, -потянулся за очередной банкой и замер.Пальцы кольнуло теплом.Рябинин отдёрнул руку. Подождал. Снова коснулся металла. Точно, тёплая.Не от батареи -батареи вдоль стен еле грели, да и стояли они в другом конце склада. Не от солнца -склад был подвальный, без окон. Банка была тёплой сама по себе, будто её только что держали в ладонях.Он поднёс её к глазам. Этикетка -«Особая». Шрифт чуть мелковат. Бумага наклеена с едва заметным смещением -на миллиметр левее, чем положено. Так бывает, когда клеит не машина, а человек. Или не человек. На жестяной поверхности выступили капельки конденсата, хотя воздух на складе был сухой, как бумага.Старая сапёрская чуйка заворочалась внутри. Та самая, которая просыпалась перед миномётным обстрелом, ещё до первого свиста. Он сунул банку в карман шинели и зашагал к выходу, стараясь не думать, что металл в кармане продолжает пульсировать.В кабинете пахло дешёвым табаком и ещё чем-то -казённым, неуловимым. Рябинин сел за стол, не снимая шинели, выудил банку. Холодная. Уже остыла. Он повертел её в руках, потрогал шов, понюхал. Ничего. Обычная жестянка.Закурил наконец. Дым поплыл к потолку.В голову полезли ненужные обрывки. Мишка. Вечно голодный, вечно что-то выменивал -то хлеб на махорку, то махорку на спирт, то спирт на чьё-то расположение. Живой, как огонь. Рябинин дёрнул уголком рта -улыбкой это не было. Просто привычка.И вдруг банка в пальцах потеплела.Чуть-чуть. Совсем слабо. Он уставился на неё, потом потрогал ещё раз. Холодная. Но осадок остался -будто и правда было тепло, только он не успел ухватить.Он погасил папиросу и вышел в коридор.В конце коридора, у лестницы, воздух стал холоднее. Пахло озоном -так пахнет перед грозой, только грозы в ноябре не бывает. Бедро дёрнуло резкой болью, и банка в кармане ощутимо нагрелась. Не слабо -по-настоящему, как грелка.«Вот же дрянь», -подумал он устало.Постоял, глядя в темноту лестничного пролёта. Ничего не происходило. Лампочка под потолком ровно горела. Где-то далеко хлопнула дверь. Банка остыла.Он вышел на улицу. Мокрый снег ударил в лицо, сразу залепил воротник. Рябинин зашагал к трамвайной остановке, сжимая банку в кармане. Протез скрипел на каждом шагу. Снег под ногами не скрипел -чавкал. Ноябрь в Москве был никакой: не осень, не зима, просто серое месиво под ногами и пар изо рта.У трамвая он остановился в нерешительности. Домой? Или к Мишке?Мишка жил на Арбате, в подвале, где вечно пахло табаком и сахаром. Они не виделись месяца три. Рябинин всё откладывал -дела, сводки, отчёты. А теперь банка жгла карман.Он потянулся за папиросой. И в этот момент жестянка снова коротко нагрелась -будто кто-то внутри неё на секунду приоткрыл глаза и снова закрыл.«Значит, к Мишке», -сказал он себе и пошёл к метро.В комнате, куда он вернётся только к ночи, на гвозде у двери висел старый ключ с узором-лабиринтом на бородке. Металл на секунду потеплел -и снова остыл. Но этого Рябинин уже не видел.
