Прошло ровно девяносто два дня с тех пор, как Харуто в последний раз видел серое облако.
Девяносто два дня нормальной жизни. Утренний рис на завтрак. Школьная форма, отглаженная матерью. Экзамены, которые он сдал лучше, чем ожидал — кажется, бессонные ночи в тоннеле научили его концентрироваться даже в полном хаосе. Новые друзья, которые не знают, что он хранитель границы между мирами. И Мию. Мию, которая теперь всегда рядом.
Они не говорили о тоннеле с того рассвета, когда Харуто вышел наружу и увидел, как красная полоса на его шее побледнела. Они не говорили о тенях, о голосах, о Хине, которая наконец ушла. Они просто жили.
Иногда Харуто просыпался ночью и прислушивался к себе. Тоннель внутри него молчал. Не затихал, не дремал — именно молчал, как выключенный телевизор, как телефон в режиме полёта. Харуто привык к этой тишине. Она стала его новым нормальным состоянием.
Но сегодня ночью что-то изменилось
Харуто стоит в тоннеле.
Он узнаёт это место сразу — по запаху бетона и ржавчины, по сырому холоду, который поднимается откуда-то снизу. Но тоннель изменился. Он больше не прямой, как в прошлый раз. Теперь от главного коридора отходят ответвления — тёмные проходы, уходящие вглубь земли, лестницы, ведущие вниз, и ещё какие-то двери, которых раньше не было.
— Это просто сон, — говорит он вслух.
Голос возвращается эхом, но эхо слишком долгое — оно не умирает, а множится, превращаясь в шёпот. Десятки голосов повторяют его слова: «Сон, сон, сон...»
Харуто идёт вперёд.
Стены покрыты новыми иероглифами. Не теми, что он видел в прошлый раз, когда имена исчезающих были выцарапаны ногтями. Эти выжжены. Глубокие, чёрные, с обугленными краями. И они не складываются в слова — они складываются в лица.
Харуто останавливается перед одной из стен и смотрит.
Лицо матери.
Лицо отца, которого он почти не помнит.
Лицо Мию.
Лицо его собственное, но старше на двадцать лет, с глубокими морщинами и пустыми глазами.
— Кто ты? — спрашивает Харуто.
Тишина.
Потом из самого глубокого ответвления, оттуда, где свет не проникает даже в снах, доносится шаг. Один. Тяжёлый, как удар молота по рельсу.
Харуто знает этот звук. Он слышал его в первую ночь в тоннеле, когда женщина в красном шла за ними по шпалам.
Но теперь шаг другой. Не женский. Тяжёлый, грубый, мужской.
Из темноты выходит фигура.
Мужчина. Высокий, худой, с длинными руками, которые висят как плети. На нём старая железнодорожная форма — такая же, как у Хины на фотографии, но рваная, грязная, в каких-то тёмных пятнах. Лица не видно — оно скрыто под козырьком фуражки, надвинутой глубоко на глаза.
