К Мареку приходили поздно. Всегда поздно. Люди тянут до последнего, ждут, что само пройдет, и идут к нему только тогда, когда деваться уже некуда. Тогда кто-нибудь тихо называет им его имя. И они звонят.
Вера с Литейной позвонила в среду. Пустила к себе только в пятницу. Два дня решалась. По телефону голос у нее был ровный, деловой, будто вызывает сантехника. У двери от этой деловитости не осталось ничего.
— Вы Марек, — сказала она. Не спросила.
— Я.
— Проходите. Тихо только. Ребенок спит.
Дом был старый, из тех, что поставили давно и с тех пор лишь подкрашивали фасад. Марек поднялся на четвертый пешком. Лифт работал, он слышал, как тот возится в шахте, но по лестнице ему было привычнее. Пока идешь, слышишь дом. Где ругаются, где топят, где тихо, но не по-хорошему. На третьем кто-то жарил лук. А с четвертого тянуло тем холодком, который сквозь кожу не проходит и который Марек чувствовал не кожей.
В прихожей он разулся, хотя она не просила. Так проще. Когда человек видит, что ты снял ботинки у него дома, он начинает чуть больше доверять. А без доверия люди врут, и потом это вранье приходится вычищать из головы дольше, чем делать саму работу.
Квартира была теплая. Батарею он тронул на ходу, пальцами, будто поправляя штанину. Горячая. Топили как следует. И при этом в комнатах стоял холод.
— Чаю? — спросила Вера.
— Давайте.
Чаю ему не хотелось. Но кружка на столе была нужна.
Кухня как кухня. Обои в мелкий цветочек, на холодильнике магниты, под одним детский рисунок. Солнце с лучами, дом, три человечка, взявшись за руки. Марек посмотрел на рисунок чуть дольше, чем надо было.
— Дочка, — сказала Вера, поймав его взгляд. И зачем-то добавила: — Ей семь. Даша.
Он кивнул. Сел. Огляделся уже по-настоящему, не пряча этого.
На подоконнике стоял горшок с геранью. С одной стороны цветок был живой, с другой засох, будто его поделили линейкой. Марек видел такое много раз. Рядом с человеком, который взял у Силы в долг и еще не расплатился, живое понемногу гибнет. Первыми сохнут цветы на окне, трава под подъездом. Герань засохла ровно с одной стороны, с той, где по дому ходил должник.
Часы на стене стояли. Стрелки замерли на без четверти три. Он не стал спрашивать, когда встали. И так ясно.
Вера поставила перед ним кружку. Заваривала при нем, пар шел над ободком. Марек обхватил кружку ладонями и стал слушать. Не Веру. Кружку.
Долг тянет из дома тепло, как тянет из цветка жизнь. Там, где он лежит, все остывает быстрее, чем должно, и Марек давно проверял дома этим способом, а не только по герани на окне. Пар осел за минуту. Он подержал ладони еще немного, и фарфор под пальцами стал комнатный. Как будто чай простоял на столе полчаса.
