ГЛАВА I. Lento originario
Темп: медленный, чистый, почти документальный
Цвет: молочно-белый, утренний свет
Город просыпался не светом, а звуком.
Сначала тонко, почти на грани угадывания: кто-то в соседнем доме вздохнул во сне и этот вздох прозвенел прозрачной нотой, как если бы стеклянный бокал слегка задели ногтем. Потом ещё один. И ещё. Звук не распространялся, он проявлялся, будто мир по утрам не включал громкость, а протирал запотевшее стекло.
Мелодии людей возникали раньше лиц.
Ты мог не видеть прохожего за углом, но уже знал, кто идёт: размеренный баритон старика с запахом нафталина и газетной пыли; суетливый, скачущий мотив подростка, щёлкающий, как пластиковые клавиши; тягучая, тёплая линия женщины, несущей в себе чей-то ещё не родившийся голос. Звук был их формой присутствия. Лицо вторичным.
В этом городе не спрашивали: «Кто ты?»
Спрашивали: «Как ты звучишь?»
Музыка была социальным фактом. Документом. Биографией, разложенной не по датам, а по тембрам. В поликлиниках снимали не кардиограммы, а спектры. В школах детей рассаживали не по росту, а по тональности, чтобы диссонансы не мешали учиться. В отделах кадров слушали внимательнее, чем читали резюме: ровный, устойчивый ритм ценился выше красноречия, а внезапные модуляции вызывали настороженность. Никто не говорил «он ненадёжен». Говорили: «у него плавающий мотив».
Утро пахло молоком и электричеством. Белый свет стекал с крыш, как разбавленная краска и в этом свете звук становился особенно отчётливым. Он не летал – он висел, вплетённый в воздух, как пыль в солнечном луче. Если закрыть глаза, город можно было читать ушами: вот широкая площадь – разрежённое многоголосие, с паузами; вот узкий переулок – плотный, сжатый аккорд; вот рынок – беспокойная фуга, где каждая тема пытается перекричать другую.
Звук был честнее слов. Слова умели лгать, притворяться, заучивать. Мелодия нет. Она выдавала страх ещё до того, как человек осознавал, что боится. Она предавала влюблённость задолго до первого касания. Она хранила следы утрат, как старая пластинка хранит щелчки и треск – не дефект, а биографию.
Поэтому музыку берегли.
Её записывали на носители, которые внешне напоминали обычные флешки, но внутри хранили не файлы, а отпечатки присутствия. Дарили на юбилеи. Оставляли детям. Прятали в сейфах. Крали. За незаконную торговлю чужой мелодией полагался реальный срок. Не за нарушение авторских прав, а за вторжение в личную ткань жизни. Считалось, что украденный звук укорачивает дыхание того, кому он принадлежал. Не сразу. Медленно. Как будто изнутри вынимали один-единственный, но важный кирпич.
