Небо над Ямаррой, белым городом на берегу Эхейского моря, заволокло черными тучами. И все сразу стало серым – и просторные террасы, тянущиеся вдоль скал, как ласточкины гнезда, и многочисленные лестницы, вьющиеся между ними, и стены домов, разогревшиеся на утреннем солнце. Посерели фонтаны, и прозрачная вода превратилась в жидкое серебро, посерели статуи, тянущие руки к заливу, и голубой шелк морской воды превратился в серое рубище нищего.
Этим утром город плакал – и небо плакало вместе с ним.
Сменив повседневные белые одежды на траурные серые, город плакал о семье кожевника Ведхира – истерзанное тело его маленького сына Мехди принесли собиратели фруктов. На рассвете Мехди вместе с другими мальчишками отправился в предгорья; в этот ранний час птицы просыпались и вылетали из гнезд, чтобы напиться росы и набить опустевший за ночь желудок, и ямаррские мальчишки пользовались этим, чтобы набрать яиц. Когда солнце поднялось высоко, все товарищи Мехди вернулись в город, и лишь семья кожевника так и не дождалась своего сына.
А к полудню по Ямарре пронеслась печальная весть: собирательницы фруктов3, возвращавшиеся из леса, наткнулись возле ручья на изувеченный труп ребенка, и только по браслету на левой ноге смогли понять, что перед ними – пропавший Мехди.
Никто из перепуганных женщин не осмелился коснуться тела; один старый Нерим, единственный мужчина, охромевший воин, давным-давно оставивший службу, оказался достаточно крепок духом, чтобы завернуть мертвеца в собственный плащ и отнести в город.
Услышав о случившемся, к дому кожевника сбежались соседи, и вскоре улица огласилась скорбным плачем – громко рыдала Эле, жена кожевника, горько рыдали ее мать и сестры, и другие женщины, собравшиеся возле дома. Мужчины же в большинстве своем угрюмо молчали, старики печально качали головами и перешептывались промеж себя. Испуганные дети жались к матерям, глядя на лежащий на земле сверток, пропитанный кровью.
Словно проникнувшись общим настроем, заплакало и небо – серые тучи роняли скупые слезы на белые камни, и воздух стал гуще и как будто тяжелее. Но дождь все не начинался – небо как будто не торопилось разгонять собравшихся, уважая их горе. Как старый, многоопытный священнослужитель, оно смиренно давало семье кожевника попрощаться с сыном, не давая воли собственным чувствам и не укоряя охваченную отчаянием Эле за те слова, что бросала в небо эта бедная женщина, позабывшая себя от боли и гнева.
– Нужно похоронить его до захода солнца, Ведхир, – проговорил Нерим, коснувшись плеча кожевника. Хромой старик оставался единственным, кто не поддался ни гневу, ни горю, – прослуживший в городской страже многие годы, Нерим повидал достаточно крови, чтобы перестать бояться ее, и достаточно смерти, чтобы разучиться переживать из-за нее. – Мехди умер плохой смертью.
