Снег в Трее никогда не падал красиво. Он падал тяжело, мокро, серыми комьями, будто само небо хотело засыпать этот город и забыть о нём навсегда. Заправка на въезде называлась «Терминал Еды». Название, над которым когда-то смеялись дальнобойщики, теперь звучало как приговор. Маркус стоял в тесной хладокамере маркета, он ещё не знал, что мир за стеной изменился.
Сначала была только вспышка. Ослепительно-белая, через щели двери хладокамеры луч ворвался так остро и сильно, что я подумал о лазере, который режет камни. Я увидел её даже сквозь закрытые веки. А потом пришёл жар. Густой, плотный, почти ласковый. Жар, который я знал лучше, чем собственное имя. Жар, который я носил в себе с одиннадцати лет, когда мою кожу вдавили в раскалённый чугун.
Маркус упал спиной на мешки с солью. Маска с надписью «ТЕПЛО» осталась на лице. Она всегда оставалась. Даже когда под ней горела живая плоть.
Я не кричал.
Я уже давно разучился кричать.
Я не слышал, как открылась дверь подвала. Петли были смазаны маслом ещё в прошлом веке, или же тот, кто вошёл, двигался с пугающей, хищной грацией, которой нет у обычных людей. Не услышал шагов. Только вдруг тяжёлая ладонь в кожаной перчатке зажала мне рот, вдавливая губы в зубы до хруста, до солёного привкуса крови, а колено с силой вдавило в рёбра так, что воздух вышел из лёгких одним резким, свистящим хрипом. Меня прижали лицом к холодному, шершавому бетону. Маска съехала набок, обнажая один глаз, край шрама, но не слетела полностью. Я почувствовал запах табака, дорогого одеколона и... озона? Как перед грозой. Как в воздухе после удара молнии. Горячее дыхание обожгло ухо, и голос, низкий, хриплый, почти лишённый человеческой интонации, произнёс всего две фразы:
— Не сдавайся. Ещё не время.
И всё. Рука убралась так же внезапно, как и появилась. Дверь хлопнула. Шаги быстро удалились вверх по деревянной лестнице. Скрипнула входная дверь наверху. Тишина вернулась, но теперь она звенела от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть.
Я остался лежать на полу, пытаясь вдохнуть. Каждое движение давалось с трудом, рёбра ныли тупой, пульсирующей болью. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки и убежать без меня. Во рту был металлический привкус крови и горечь пыли. Я медленно, опираясь руками о пол, сел. Пальцы дрожали. Я поправил маску, ударил себя по груди и наконец вдохнул полной грудью. Воздух обжёг лёгкие, и я закашлялся, согнувшись пополам. Слёзы выступили на глазах — не от боли, от унижения. От того, что меня, взрослого мужчину, так легко повалили, словно мешок с мусором. Что я даже не сопротивлялся. Что я не смог.
