Маша точно знала две вещи: дешевые колготки рвутся на пальцах ровно через три часа носки, а люди пахнут по-разному. Для остальных пассажиров утренней электрички Москва-Мытищи это был просто спрессованный коктейль из перегара, растворимого кофе и мокрой шерсти. Но Маша чувствовала иное.
От мужчины в мятом плаще веяло тревогой цвета свинца — он вез начальнику липовый отчет. От девушки-студентки пахнуло свежей зеленью надежды — ей сегодня должны были ответить из редакции журнала мечты. А вот женщина напротив... Женщина пахла пылью забвения. Старая, вытертая норковая шапка съехала набок, губы беззвучно шептали ругательства вслед молодому парню-продавцу.
Рынок встретил Машу привычной суетой. Она шла между рядами, стараясь дышать поверхностно. Чем больше вокруг людей, тем сильнее гудела голова. Этот гул она научилась приглушать музыкой в наушниках, но сегодня плеер разрядился.
— Ты куда прешь, корова неуклюжая! — раздался визгливый голос справа. — Разбила всё!
Музыка реальности мгновенно стихла. У лотка с соленьями стояла та самая женщина из электрички. Окружившие её торговцы напоминали стаю ворон. Банки с помидорами лежали в грязной жиже рассола, алые плоды катились под ноги прохожим. — Сама смотри, куда идешь, старая! — рявкнул грузный мужчина в жилете охранника. — Проваливай, пока полицию не вызвала. Товар испортила — плати. — Нечем мне платить, сынок, — тихо ответила бабушка, и плечи её задрожали. — Я ж эти помидоры сама сажала...
Внутри Маши что-то щелкнуло. Это была даже не жалость. Это было острое, звенящее чувство несправедливости, похожее на натянутую струну. Не раздумывая, она шагнула вперед. — Сколько? — громко спросила Маша, глядя прямо в глаза охраннику. Тот опешил: — Чего сколько? — Сколько стоят эти разбитые банки? И эта корзина грибов. И вон то ведро квашеной капусты, которую вы чуть не перевернули, когда толкали её.
Через десять минут Маша выходила с рынка, прижимая к груди пакет с чужими соленьями, оставшись почти без денег до зарплаты. Старушка семенила рядом, крепко сжимая рукав Машиного пальто свободной рукой. Её ладонь была сухой и горячей.
— Звать-то тебя как, доченька? — прошамкала она. — Маша. — А меня Анна Петровна. Спасибо тебе. Люди нынче злые стали, видят только кошельки друг друга. А ты увидела.
Они дошли до старой пятиэтажки на окраине. Бабушка долго возилась с ключами, наконец открыла дверь квартиры, пропахшей сушеными травами и старым деревом. — Зайди, выпей чаю. Негоже доброе дело убегать оставлять.
Маша хотела отказаться — нужно было успеть на работу, начальник опять будет штрафовать за опоздание. Но взгляд Анны Петровны вдруг стал очень ясным, молодым и цепким. Будто облака на секунду разошлись, открыв чистое небо.
