Пролог
Воздух в комнате стоял густой, тёплый, с привкусом пыли и типографской краски — пахло старыми книгами и прелыми половицами, как в чулане, где годами не проветривали. Я укладывала их в коробки. Сборник стихов от лучшей подруги — ей было пятнадцать, как и мне тогда, потрёпанный учебник физики, который мы ненавидели всей школой, и на каждой обложке оставался невидимый след: чьи-то пальцы, чья-то улыбка, чьё-то «до завтра», которого больше не будет. Я старалась двигаться механически, не давая себе задерживаться на деталях, потому что стоило замереть — и острая, тёплая тяжесть поднималась откуда-то из груди, подкатывала к горлу, мешала дышать. Завтра от всего этого останутся только выцветшие фотографии и неловкое молчание в трубке. Не будет воскресных утренних завтраков, когда солнце резало глаза сквозь огромные кухонные окна. Не будет дивана цвета шампанского с продавленными подушками, на котором мы спорили до хрипоты о сериалах и дурацкой музыке. Не будет моего окна — выхода в бестолковую, шумную, прекрасную жизнь Нового Орлеана, где каждый фонарь казался свидетелем какого-то маленького чуда.
Из-за тонкой стены, словно из погнутой консервной банки, доносились голоса родителей. Сначала неразборчиво; потом — отчётливо, с тем металлическим скрежетом, который появляется, когда люди перестают слышать друг друга и начинают только говорить. Я замерла с раскрытым фотоальбомом в руках, невольно затаив дыхание. Не подслушивать — не получалось. Толстые стены старого дома не спасали, когда ссора переваливала за ту грань, где слова становятся ядовитыми и рублеными, как битое стекло.
— …и ты в самом деле решила, что я отпущу её в эту дыру? — Голос отца звучал глухо, с тем усилием, с которым люди стараются держать себя в руках, но уже не могут. — Как, чёрт возьми, называется это место? Кассиор? Что она там будет делать? Досиживать в школе, где одни фермеры и святоши? Ты закапываешь её будущее, Салли. В прямом смысле.
— Я хочу, чтобы она просто могла дышать. — Мать ответила без резкости, даже слишком спокойно, и это спокойствие было хуже любого крика. — Нам нужна передышка, Андрэ. Иначе мы разобьёмся окончательно. Я ещё готова верить в то, что люди меняются… но вера имеет свойство заканчиваться ровно в тот момент, когда понимаешь, что ждать уже нечего.
— Мы могли бы попробовать сначала. Вместе. — Голос отца сел, потерял злость, стал почти умоляющим.
— Нет. — Просто, без жестокости, но без надежды. — Вместе уже не получится. Знаешь, что самое страшное? Ты промотал не деньги. Всё, что мы строили — всё, ради чего не спали по ночам — ты промотал безвозвратно. Одним мгновением. Даже не заметив.
