Книга I. Тартарский лев
Глава 1. Золотая весна
Тысяча пятьсот пятьдесят шестой год от Рождества Христова в Великой Тартарии встречали ликованием. Весна в тот год выдалась ранняя, щедрая, словно сама земля решила устелить дорогу победителю. Иртыш, ещё недавно скованный сизым льдом, взломался в одну ночь и теперь катил свои воды мимо белокаменных стен Тобольска, унося последние осколки зимы в суровые северные моря.
Столица гудела. Этот гул не был тревожным — так гудит улей, полный мёда и солнца. Торговцы на базарной площади, позабыв о товарах, били в бубны. Ремесленники, высыпавшие из мастерских, подбрасывали в воздух войлочные шапки, расшитые золотой нитью. Женщины в праздничных кафтанах, чьи рукава сияли всеми цветами восточных шелков, пели старые тартарские песни — те самые, что пели ещё праматери, провожая воинов Чингиса в Великий поход. От храмов, где в едином ладу соседствовали православные колокольни и минареты с полумесяцами, плыл густой, торжественный звон. Священники и муллы, забыв о вековых спорах, вышли на паперти и вместе благословляли этот день.
А причиной всему был он.
Великий молодой Царь всея Тартарии, Государь Тобольский, Хранитель Восточных Пределов и Повелитель Степи — Уриэль Септим Восьмой — возвращался домой.
Он въехал в город не через парадные Золотые ворота, как того требовал протокол, а через Восточные, у которых когда-то мальчишкой играл в войну с сыновьями бояр. Сейчас ему было двадцать четыре, и война перестала быть игрой. Его караван растянулся на добрую версту: сначала конная гвардия в сверкающих на солнце доспехах, чьи шлемы венчали конские хвосты, выкрашенные в алый цвет; затем пленные монгольские нойоны, шедшие пешком, но с гордо поднятыми головами — им оставили оружие, потому что Уриэль умел миловать врагов, обращая их в друзей; и, наконец, он сам.
Царь ехал верхом на вороном жеребце бухарских кровей по имени Нур-Гром. Конь прядал ушами и косил фиолетовым глазом на ревущую толпу, но шёл ровно, чувствуя спокойную руку седока. Уриэль был облачён в походный кафтан из тёмно-синего бархата, расшитого серебряными драконами — гербом дома Септимов. На плечах, поверх кафтана, лежала лёгкая кольчуга, помятая в бою под Каракорумом, но натёртая до блеска. Светлые, почти пепельные волосы царя, не стянутые в узел, падали на плечи, а на высоком лбу, чуть выше правой брови, алел свежий шрам — память о стреле, пущенной с крепостной стены.
Но ярче шрама сияли его глаза — цвета балтийского янтаря. Они были полны огня, юной гордости и того особого света, который бывает только у людей, вернувшихся живыми с великой войны.
