Глава 1.Чернила и туман
Егор сидел в полутьме палатки, согнувшись над столом из двух ящиков и доски, и рука его двигалась по плотной странице дневника с той экономной точностью, какая приходит от многолетней привычки вырезать слова, а не выписывать их. Не писать. Вырезать. Каждая буква – острая, как заноза. Необходимая, как вдох после удушья. Длинные фразы – для тех, у кого много времени или мало страха. У него было и то, и другое в избытке, но он предпочитал короткие слова. Они не врали. Не обманывали. Не обещали того, чего не могли сдержать.
«Точка 47: широта 62°14′33″, долгота 118°56′12″, высота над уровнем моря 287 метров». Цифры не лгут. Это было его кредо последние… сколько? Пять лет? Шесть? Восемь, поправил он себя. Восемь лет после того, как всё остальное – слова, обещания, клятвы – оказалось враньём. После того, как Марина забрала Илюшу и ушла, оставив лишь пустоту и молчание. «Грунт заболоченный, тропа проходима с трудом. Погода: сплошная облачность, туман с утра, температура около +8 °C. Необычно плотный туман для этого времени года».
Лампа коптила, бросая на брезентовые стены тени, пульсирующие в собственном ритме. Дышащие отдельно от огня. Егор поднял глаза, проследил за одной – она растянулась, выгнулась дугой, замерла. Ждала чего-то. Он моргнул. Тень качнулась обратно. Спать надо больше. Или меньше думать. Одно из двух.
За тонкой тканью палатки звучал лагерь: покашливание генератора – старая советская машина никогда не работала без жалоб, – скрип влажной земли под чьими-то сапогами, металлический лязг котелка о камень. Пётр или Ваня готовили ужин. Или то, что они называли ужином, – кашу из трёхлетней тушёнки и картошки, которую местные продали по цене золота.
Егор опустил взгляд на дневник. Пальцы испачканы чернилами и замаслены от печного дыма. Заусенцы на указательном пальце правой руки почернели – чернила въелись в кожу так глубоко, что уже не отмывались. Он провёл языком по сухим губам, почувствовал привкус табака. Последнюю папиросу выкурил два часа назад, но вкус оставался. Всегда оставался. Как и многое другое. Запах её волос. Тёплый, с примесью детского мыла. Смех Илюши, когда ему было пять и они вместе сажали саженцы в их маленьком саду. Он тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Не сейчас. Сейчас – координаты. Сейчас – работа. Сейчас – цифры, которые не лгут.
Дневник был небольшим, размером с ладонь, в потрёпанной кожаной обложке, которую он носил во внутреннем кармане куртки почти всегда. Однажды Борис спросил, зачем. Егор не ответил. Объяснять было бессмысленно: дневник был не записной книжкой, а якорем. Единственной вещью, которая держала его в реальности, когда всё остальное начинало плыть. А плыло часто. С тех пор как восемь лет назад он поставил свою подпись на документах, разрешающих вырубку древней рощи. Рощи, которую Марина считала священной, для которой собирала фольклор годами. Рощи, где они с Илюшей сажали деревья каждую весну. После его предательства – так она это назвала – она ушла, забрав сына.
