Алексей сбросил на вешалку мокрую, отяжелевшую от дождя куртку и с тихим вздохом облегчения ввалился в старинное советское кресло. Пружины под ним жалобно заскрипели, приняв форму его тела. Два часа за рулём сквозь осенний питерский ливень, который хлестал косыми, свинцовыми плетями со сгустившегося неба, вымотали его сильнее, чем многочасовая страйкбольная игра. Его команда «Вепрь» славилась выносливостью, но против слепой, хаотичной ярости стихии и металлического безразличия городских пробок не было ни тактики, ни снаряжения — а только одно терпение.
Квартира его бабушки была маленькой вселенной, замкнутой и завершённой. Здесь, в этой пятиэтажной хрущёвке, всё не менялось уже многие годы, и стало знакомым и родным — и выцветшие обои в цветочек, и герань в горшках на окне, и скрип старого паркета. И даже пахла она чем-то родным и уютным — яблочным пирогом, только что вынутым из духовки, или сладковатым запахом старой бумаги от шкафов с книгами и папками с газетными вырезками и письмами.
— Поешь сначала, Лёшенька, — голос Валентины Петровны из кухни был таким же привычно-тёплым. Островок стабильности в вечно спешащим куда-то мире.
— Сейчас, Ба, спасибо, — крикнул он в ответ, запрокинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Он чувствовал, как тепло, настоящее, домашнее тепло этой квартиры, медленно прогоняет внутренний озноб, сковавший его ещё в пробке на выезде из города.
