Я вернулся с завода в половине восьмого, когда город уже задыхался в собственных сумерках. Спецовка воняла машинным маслом и чем-то ещё — кисловатым, химическим, тем запахом, который не отмывается никакими средствами и живёт на коже даже после душа. Я нёс его с собой по улице как метку, как знак принадлежности к тому месту, которое я ненавидел и покидать не собирался — не потому что любил, а просто потому что не умел уходить.
Завод стоял на восточной окраине города и дымил тремя трубами круглые сутки. Иногда ветер менялся, и тогда весь район пропитывался этим запахом — тяжёлым, маслянистым, с привкусом жжёной резины. Местные давно привыкли. Я тоже привык, хотя каждый раз, когда засыпал, мне казалось, что я проглотил немного этого воздуха и теперь несу его внутри. Земля вокруг была тёмная — темнее, чем должна быть земля, и вода в ближней речке пенилась у берега белой неподвижной пеной, и никто не удивлялся, потому что так было всегда, сколько помнили.
Начальник в тот день снова говорил что-то про технику безопасности, смотрел поверх моей головы и произносил слова таким тоном, каким говорят с людьми, которые в принципе не способны ничего понять. Я стоял и слушал. Начальника звали Виктор Степанович, ему было лет пятьдесят пять, у него был красный нос и привычка поправлять галстук в середине фразы — он делал это бессознательно, как заевшая деталь. Я смотрел на этот галстук и думал, что он покупал его сам или это был подарок, и кто мог подарить такой галстук — в коричневую клетку, узкий. Вопросы, которые мне не нужны были, но которые возникали сами.
Коваль из соседнего цеха занял у меня в прошлую пятницу тысячу двести рублей — «до получки», — и с тех пор здоровается, глядя в сторону. Это была такая местная традиция: занять у кого-то тихого и потом слегка его избегать, пока не забудется. Не злонамеренно — просто неловко, и легче избегать, чем отдавать или говорить, что не отдашь. Я давно перестал ожидать, что отдаст. Это была уже просто тысяча двести рублей минус из бюджета, строчка в никуда.
Это всё была нормальная жизнь. Жизнь, которую я вёл тридцать лет и не знал другой.
На охране меня снова остановили.
Это был Петрович — низкорослый, с брюшком, с тем выражением лица, которое бывает у людей, дорвавшихся до крошечной власти. У него была форменная куртка на размер меньше, чем нужно, и это как-то сразу всё объясняло. Он забрал мой пропуск, повертел в руках, будто видел впервые, потом позвал напарника. Они стояли и смотрели на меня вдвоём. Напарник был моложе, скучал, но принимал участие — видимо, так было положено. Я знал, что с пропуском всё в порядке. Они тоже знали. Но это было неважно.
