Углекамск, Уральские предгорья, 1805 год от Рождества Христова, или 17-й год Эфирной Эры, как считают в Императорской Академии.
Осень в этом году выдалась холодная. Небо над шахтерским поселком висело низкое, серое, точно выгоревшее ватное одеяло, из которого то и дело сыпалась мелкая, колючая изморозь. Коле Волкову шел тогда восьмой год, и он уже твердо знал: небо врет. Оно кажется пустым, но на самом деле там, за тучами, прячутся не духи, как говорила бабка, а нечто иное — тяжелые, маслянистые испарения от фабричных труб, что стояли за десяток верст к востоку. Но сегодня даже этот привычный смог был редким, разогнанным ветром с хребта.
Коля стоял на крыльце их покосившегося дома, вжав голову в плечи, и смотрел на запад, откуда дул ветер. Ветер приносил запах гари, но не той, к которой он привык, — запах горящего дерева и угля, — а иной, сладковато-прогорклый, от которого першило в горле и слезились глаза. Горелый эфир. Так говорил дед.
Дед умирал. Это Коля понял еще утром, когда мать, закутавшись в рваный платок, побежала за знахаркой, а отец, насупленный и молчаливый, ушел на смену в шахту, лишь мельком погладив сына по голове шершавой ладонью. «Не ходи к деду, Колька, — сказал он на прощание. — Тяжело ему. Ты тут за старшего». Но Коля не послушался. Он сидел на низкой скамье у лежанки, на которой лежал дед Степан, и сжимал в кармане отцовский подарок — старые карманные часы на цепочке.
Часы были медные, с выцветшим циферблатом и треснутым стеклом, но ходили исправно, если их заводить раз в сутки. Дед когда-то говорил: «Это не просто часы, Колька. Это душа машины. Пока они тикают, значит, всё в порядке. А если замолчат — значит, время кончилось». Сегодня часы вели себя странно. Стекло под пальцами мелко вибрировало, а стрелки, обычно бегущие ровно, вдруг начинали дергаться, словно пытались вырваться из-под циферблата. Коле казалось, что они вторят дыханию деда — неровному, с хрипами и долгими паузами, когда казалось, что всё кончено.
Дед Степан не был просто шахтером. Он был из тех, кто помнил времена, когда эфирных кристаллов еще не находили в таком количестве, когда паровые машины были диковинкой, а люди верили в Бога, а не в прогресс. Он работал в забоях еще при старом императоре, когда шахты только начинали бурить, и первым видел, как из-под земли полезли эти проклятые камни — зеленые, синие, иногда черные, пульсирующие внутренним светом, как живые. Говорили, что они — слезы древних, похороненных под толщей породы. Дед плевался, когда слышал такое. «Слезы, — хрипел он, — это не слезы. Это семена. Их посеяли те, кто ушел до нас. И они ждут, чтобы прорасти. А мы, дураки, их в топку пихаем».
